Бен Каунтер - Галактика в огне

Услышанные известия ошеломили Тарвица. Столь значительные силы Астартес редко собирались вместе, и ему стало понятно, что враг, поджидавший в системе Истваан, был очень могущественным. Даже радостное предвкушение возможности продемонстрировать свои способности самому Воителю разбилось о внезапно возникшую тревогу.

– Четыре Легиона? – воскликнул Люций, словно прочитав мысли Тарвица. – Для одной системы? Это абсурд!

Астартес уже начали готовиться к переходу через варп к месту дислокации Шестьдесят третьей.

– Осторожней, Люций, от твоих слов веет высокомерием, – предостерег его Тарвиц. – Неужели ты ставишь под сомнение решения Воителя?

– Нет, я в них не сомневаюсь, – упрямо заявил Люций. – Но ты-то сам разве будешь отрицать, что это все равно что колоть орехи кувалдой?

– Возможно, – признался Тарвиц. – Однако если система Истваан восстала, значит, когда-то она была приведена к Согласию.

– К чему это ты?

– К тому, Люций, что Великий Крестовый Поход должен был постоянно продвигаться вперед и покорять Галактику во имя Императора. А вместо этого приходится возвращаться и латать прорехи. Я могу только предполагать, что Воитель решил устроить грандиозное сражение с целью показать врагам, к чему приводит мятеж.

– Неблагодарные ублюдки, – бросил Люций. – Когда мы покончим с Иствааном, им останется только умолять, чтобы мы приняли их обратно!

– После того, как там поработают четыре Легиона, – ответил Тарвиц, – не думаю, что в системе Истваан останется много обитателей, которых можно будет принять обратно.

– Что с тобой, Саул? – спросил Люций, обгоняя своего товарища. – Неужели ты утратил вкус к битве?

Вкус к битве? Тарвиц никогда не задумывался над этим понятием. Он привык сражаться, доказывая, что он способен на большее, стараясь достичь совершенства в воинском искусстве. Сколько он себя помнил, ему всегда приходилось соперничать с более одаренными и более способными воинами. Он сознавал свое положение в Легионе, но осознание своих возможностей – это первый шаг к тому, чтобы их превзойти.

Наблюдая за уверенной походкой Люция, Тарвиц вспомнил, насколько его приятель-капитан обожает драться. Люций любил войну, не испытывая ни сожалений, ни угрызений совести. Он видел в бою наилучшую возможность самовыражения и бросался в бой, прокладывая кровавый путь в рядах противника своим сверкающим мечом.

– И все же это беспокоит меня, – пробормотал Тарвиц.

– Что именно? – обернувшись и глядя ему в глаза, спросил Люций.

На лице мастера меча Тарвиц заметил поспешно замаскированное выражение недовольства. В последнее время он, к своему огорчению, все чаще и чаще замечал это выражение на украшенном шрамами лице приятеля. Тарвиц понимал, что самолюбие Люция и его страстное желание подняться на следующую ступень в Легионе Детей Императора вскоре положат конец их дружбе.

– То, что экспедициям Великого Крестового Похода приходится время от времени возвращаться и восстанавливать порядок. Приведение к Согласию должно быть окончательным и бесповоротным.

– Не беспокойся, – усмехнулся Люций. – Как только некоторые из мятежных миров получат хорошую взбучку, с восстаниями будет покончено и Великий Поход продолжится.

Мятежные миры… Кто бы мог подумать, что придется услышать эти слова?

Тарвиц ничего не сказал, пытаясь представить огромное количество воинов Астартес, которые были мобилизованы для участия в операции в системе Истваан. На орбитальной станции ДС191 сражались несколько сотен, но в Легионе их было более десяти тысяч, и большая часть воинов отправится на Истваан III. Только этого отряда хватило бы на несколько военных зон. При мысли о битве, в которой будут участвовать четыре Легиона, у Тарвица по спине пробежал холодок.

Что останется от системы, по которой пройдут четыре Легиона Астартес? Каким должно быть восстание, чтобы оправдать применение столь грандиозных сил?

– Я просто хочу победить, – произнес Тарвиц, сознавая, что его слова звучат неискренне даже для него самого.

Люций рассмеялся, но Тарвиц так и не понял, было ли это согласием или насмешкой.

Заключение в собственной комнате оказалось для Зиндерманна самой мучительной пыткой. Без множества книг, к которым он привык обращаться в третьем зале Архива, итератор чувствовал себя в полнейшей растерянности. Его собственная библиотека, весьма обширная по обычным меркам, не могла выдержать никакого сравнения с несметными сокровищами, уничтоженными пожаром.

Сколько же бесценных и незаменимых фолиантов было уничтожено порождением варпа, которое они с Эуфратией вызвали со страниц «Книги Лоргара»?

Потери не поддавались исчислению, и Кирилл Зиндерманн с тоской представлял, какими эпитетами наградят его люди будущего. Он уже исписал тысячи страниц отрывками прочитанных текстов, которые только смог вспомнить. Но записи получались слишком разрозненными и неполными. Он понимал, что попытка восстановить все, что было им прочитано, обречена на провал, но не мог отказаться от усилий, как не мог остановить свое сердце.

Его личный долг и смысл всего Великого Похода состоял в накоплении мудрости величайших мыслителей и воинов Галактики. Кто знает, каких головокружительных высот сможет достичь Империум, опираясь на этот мощный фундамент знаний?

Перо Зиндерманна скользило по бумаге, воспроизводя высказывания философов древней Элленики и их споры относительно природы божественности. Конечно, многие могли бы счесть изложение трудов давно умерших людей пустой тратой времени, но Зиндерманн понимал: пренебрежительное отношение к прошлым ошибкам влечет их повторение в будущем.

В отрывке, который итератор воспроизводил в данный момент, говорилось о непостижимой таинственности ложных богов, и Зиндерманн понимал, что подобные тайны встречаются гораздо чаще, чем ему хотелось бы признать. Все, что он увидел и прочитал после посещения Шестьдесят Три Девятнадцать, рассеяло его скептицизм, и он больше не мог отрицать реальность событий, происходивших на его глазах, и не мог не прислушиваться к истинам, которые проповедовала Эуфратия.

Боги существуют, и , говоря об Императоре, существуют среди нас…

Он немного помедлил, позволяя мысли утвердиться в его голове и укрыть все его существо теплом, словно уютным одеялом. Облегчение, подаренное этой мыслью, показалось Зиндерманну панацеей от всех бед и тревог, беспокоивших его весь последний год. Он улыбнулся, а перо продолжало неистово бежать по бумаге без всяких усилий с его стороны.

Зиндерманн, осознав, что перо двигается по бумаге помимо его воли, ошеломленно замер, а затем уставился на лист и прочел появившуюся строчку: