Оксана Панкеева - О пользе проклятий

Ознакомительный фрагмент

— В Ортане нестабильно, — возразил молодой собеседник. — Там сейчас идет такая война интриг, что соваться страшно. Король с Комиссией друг другу всяческие козни строят, и встрять сейчас между ними — все равно что попасть в жернова. Голдианцы, конечно, могут и кинуть, но в Ортане еще опаснее. К тому же его величество проявляет излишний интерес к нашей партии. Он-то человек хороший, но ты сам правильно говорил, что никому постороннему не следует знать лишнего. Впрочем, если ты передумал, я схожу к нему лично, мне это будет даже приятно…

— И думать забудь. — Амарго достал из кармана сигару и откусил кончик. — Дай прикурить. Не разучился еще?

— Нет, — чуть улыбнулся Пассионарио, поднес руку к сигаре и прищелкнул пальцами, из которых моментально взвился небольшой огонек. — Так кого ты поставишь вместо Рико?

Амарго затянулся, хитро прищурился и сообщил:

— Кантора, — и довольно улыбнулся при виде резко вытянувшегося лица собеседника. — Больше некого. Ты же сам просил стрелка. Чем тебя Кантор не устраивает?

— У тебя что, для него другой работы нет? Такого специалиста в охрану — это все равно что колоть орехи магическим кристаллом.

— Нет, — качнул головой Амарго. — Дело в том, что Кантор… Я хочу перевести его на другую работу. В полевой отряд жалко, это действительно будет, как ты сказал, орехи кристаллом, пусть побудет пока в охране. Тем более языки он знает.

— Переводишь? А почему? Он в чем-то провинился или… сорвался?

— Можно сказать, почти сорвался.

— Почти — это как?

— Если человек перестал владеть собой в обычной обстановке, то рано или поздно он сорвется и на работе. Кантор неглупый парень и сам это чувствует. Поэтому сам пришел ко мне, рассказал все как есть и попросил перевести в полевой отряд. Убийца, у которого не в порядке нервы, — это смертник.

— А когда у него были в порядке нервы? И в чем это выражается? Он хоть на наркотики-то не присел?

— Не замечал. А проблемы у него начались после той охоты на ведьму. Что-то там произошло такое, о чем они с Саэтой умолчали. Хотел бы я знать, что именно, но Кантор же не скажет, а у Саэты теперь не спросишь…

— А с ней-то что случилось? Как-то видел Гаэтано, почувствовал, что он прямо сам не свой, будто горе какое, но спросить не решился. Ты же знаешь Гаэтано, он и так меня недолюбливает, а я еще начну в душу лезть…

— То же, что со всеми рано или поздно происходит. То ли где-то ошиблась, то ли разведка подвела, но Саэта наткнулась на охрану. Первым же выстрелом наповал. Ты бы видел, что случилось с Кантором, когда он узнал! Ребята перепугались до такой степени, что не рискнули сами к нему подходить, меня позвали.

— Что с ним творилось? — осторожно поинтересовался предводитель. — И почему я об этом ничего не знаю?

— Ты… — Лицо товарища Амарго приобрело выражение беспредельной досады с некоторым оттенком брезгливости. — Как раз в это время в этой самой каморке, наевшись фанги в количестве, достаточном, чтобы нормальному человеку отравиться, ловил фиолетовых гоблинов с помощью огненных дорожек.

— Зато я все-таки научился делать огненные дорожки! — отмахнулся Пассионарио.

— Путем передозировки наркотиков, — ядовито уточнил наставник и добавил: — В деревянном помещении самое место и время баловаться с огнем! Помню, как потом вся твоя охрана носилась с ведрами…

— Амарго, ну не начинай все сначала! — жалобно скривился предводитель. — Мы про Кантора говорили. Что делал я, уже выяснили, а он чего такого натворил?

— Ты когда-нибудь видел, чтобы Кантор плакал?

Огромные темные глаза товарища Пассионарио загорелись нездоровым интересом, граничащим с восторгом.

— В самом деле? Каменное сердце нашего дорогого Кантора дрогнуло, и из этого комка холодной злости удалось выдавить слезу?

— Ты еще балладу напиши! — в сердцах плюнул Амарго. — Романтик ты наш поэтичный! Сердце, видите ли, дрогнуло! Дрогнула вся хижина, и не один раз. Хорошо, что вовсе не рухнула, потому как Кантор приложил к этому все усилия! Слезу выдавить! Да он устроил форменную истерику с битьем головой о стену и криками, что это он во всем виноват!

— Он был трезв? — уточнил вождь.

— Абсолютно. Да будь он даже пьян в стельку, никогда раньше так себя не вел. В чем Кантор виноват, он так и не смог объяснить толком. Я всерьез боялся, что он опять рехнется, но вроде обошлось. Пришлось, правда, успокоительного вкатить, а то ни слушать, ни говорить толком не мог. Проспался, пришел в себя, вроде все снова наладилось, но после этого Кантор стал как-то странно себя вести…

— Странно? По-твоему, до сих пор он вел себя нормально? Он же все эти годы…

— Что ты в этом понимаешь?! — не выдержал Амарго.

— Как раз я в этом понимаю получше твоего! — сохраняя спокойствие, продолжил товарищ Пассионарио. — Ты бы в него хоть раз заглянул, как я, и тогда бы вот такая обычная истерика тоже показалась бы переменой к лучшему!

— Не умею заглядывать, — устало вздохнул Амарго. — Будем считать, что я тебе поверил, хотя специалист из тебя, мягко говоря, посредственный. Но и это еще не все. Пару дней после этого Кантор пошатался в тоске и в печали по хижине, а потом явился ко мне сдаваться. «Что-то сломалось, — говорит, — чувствую, а словами сказать не получается. В общем, не подумайте чего дурного, но переведите в полевой отряд, потому как работать по-прежнему больше не смогу». Вот я и думаю, пусть пока в охране побудет, а там посмотрим. Может, придет в себя. А нет — будем искать ему работу.

— Кантор даже тебе так ничего и не рассказал больше?

— Почему «даже»? Он мне просто не рассказал. Ты что думаешь, я у него вместо жилетки для слез? Он ко мне приходит, только когда ему нужен совет. А жаловаться он ни к кому не ходит. Даже к священнику.

— А что, Кантор такой рьяный атеист?

— Просто узнал по голосу священника и поэтому к нему не ходит. Одно дело изливать душу какому-то абстрактному священнику, и совсем другое — своему товарищу по группе, которому потом придется смотреть в глаза. Так что о нем никто ничего не знает. И ты не узнаешь, потому что он себе где-то за границей приобрел экранирующий амулет.

— Да, он стал слишком замкнутым, — сказал товарищ Пассионарио, доставая сигарету. — Я его мало видел с тех пор, как познакомился… заново, но у меня сложилось именно такое впечатление. Замкнутый, холодный… и опасный. Как пистолет.

— Ну, ты и вправду поэт! — усмехнулся Амарго. — Осталось только сесть и написать балладу «Товарищ Кантор — человек-пистолет». Ты же у нас любитель революционные стихи сочинять. Помнится, и его собирался к этому полезному делу пристроить.