Stashe - Кайорат

— Дивол! — выкрикнул Пилон, — живучий попался. Малыш, делай это! Откройся!

Мне было видно, как Майя потихоньку приближается, проползает около ноги коня. Живая. Лапы подкосились, я почему-то упал. Заставил себя сосредоточиться на том, что должен делать. При попытке встать, понял, не могу поднять головы. Ничего не чувствовал, кроме резко навалившейся слабости. Я замер, испытывая неловкость и смущение, но терпеливо смиряясь. Боковым зрением видел исцарапанную, почерневшую спину Майи, стремившуюся доползти, и надеялся, что спасаю ее беспомощностью. Моя сила в лапах тех, кто умеет ей пользоваться. Вдруг, я отчетливо понял, происходящее реально. Все. Совсем не весело, не смешно, не понарошку, больше не вернуться назад, не найти другого пути. Не будет зеленого человечка с волшебным ключом. Происходит ужасное и ничто не останется прежним. Меня мутило от слабости, лапы дрожали и медленно немели. Видел, как разбиваются волна за волной, заклятья Пилона и Осириса о защитные чары человека. Как отшвыривает раз за разом, порядком покалеченных и едва стоящих на лапах Ишутхэ и Тильду из последних сил отвлекающих его от столпа. Как он идет вперед, понимая, наконец, что именно мы защищаем. Понимая, что такое — радуга.

Я видел предвкушение, написанное кистью гордыни на маленьком лице, страх, жадность и какое-то непонятное мне чувство иступленной радости. Ему хотелось убрать нас с дороги, мы мешали, но были ли объектом ненависти? Мошки на пути. А после? В глазах стало темнеть, в ушах тихонько зазвенело.

— Пилон! — выкрикнула Майя, — тяни из меня, Кайорат на пределе. Она заклекотала, вытянув шею, и зашипела в лицо человеку. Он был в шагах тридцати, успешно отбивая все атаки. Правда, нападать не успевал. Но разве это важно, если удалось пройти так далеко? Почему? Разве не мы умнее, сильнее, лучше? Я устал. Хотелось закрыть глаза и уснуть. Я видел морду Пилона, обращенную к Осирису и глаза икуба. Понял, о чем они говорили с помощью взглядов. Им не хватало сил. И тогда Осирис на мгновенье закрыл глаза и вытянул руки вверх.

— Сдерживай, сколько сможешь! — выкрикнул и начал раскачиваться. Губы икуба быстро шевелились, он читал какое-то заклятие. Пилон встал на дыбы и заржал. Мне слышались насмешка, сила и ярость. Вызов. Но балахонщик визгливо расхохотался и ткнул пальцем в нашем направлении. Я плохо понял. Думаю, он готовился праздновать победу. Но Пилон не собирался сдаваться. Он гарцевал на месте, и перед нами подобно стене из пыли и света сплеталась тончайшая паутина из зеленоватого дыма. Нити собирались, ткались живым полотном, каждая ячейка наполнялась силой. Сеть действовала как щит и не давала балахонщику пройти дальше. Он рычал, брызгался слюной и пытался руками изорвать ее, но ничего не выходило. Я почти поверил, что удалось задержать человека. Сзади подкрадывалась, хромая, Тильда. Прыгнула, целясь в спину, но Казимир небрежно отмахнулся. Послышался глухой звук удара. Больше кошка не вернулась.

Постепенно возвращались силы, слабость до конца не прошла, но я мог двигаться. Глаза Майи напротив потускнели, налились тоской. Как только ее сила иссякнет, нечем будет останавливать человека. Пилон взмыленный, с бешено выпученными глазами, громко ржал и фыркал. Он метался, взбрыкивал, скалился, но едва стоял. Коня качало из стороны в сторону, ноги его подламывались, и я понял, сил держать сеть не осталось. Казимир все рвал паутину, и вдруг она лопнула с тихим звоном. Сначала одна нить, потом две, а потом поползла наискось. Рассыпалась.

Осирис открыл глаза. Его кожа, глаза, волосы — стали темно синего цвета. Человек стоял напротив икуба, спокойно смотря на него. Сжимал в руках крест, чуть дрожа от ярости либо усталости. Ободранный, плешивый и могучий своей странной силой. Поднял руку, ладонью к Осирису и она блекло засветилась. Свет расплывался пятном по груди икуба. Кожа начала потрескивать и темнеть, будто сгорала. Но на лице икуба ничего не отразилось, словно он сам превратился в статую. Казимир шагнул вперед, прижал руку к груди Осириса, а икуб сделал шаг назад. Так они и двигались лицом к лицу, по направлению к столпу. Я понял, на меня никто не обращает внимания, и тихо пополз следом. Осирис вздрогнул лишь раз, когда его спина коснулась поверхности столпа. Тогда он посмотрел вверх, и резко подавшись вперед, обнял Казимира. Дальше произошло нечто странное. Икуб выпал с другой стороны человека, прямо из его спины. Словно провалился сквозь плоть насквозь, снова став своего обычного цвета и залитый кровью с ног до головы. Синий кокон как змеиная кожа остался поверх Казимира и прочно облепил его. Я не понял, как это поможет. Затем икуб сделал единственное, что еще мог. Он повернулся лицом к балахонщику и боднул его в грудь головой. Казимир зашатался, издал придушенный крик и упал прямо в столп. Я поднялся на лапы. Было тяжело, но рассчитывать на удачу не приходилось. Осирис стоял рядом. Я заметил, что кровь по нему не течет, а сползает комками, и уставился в столп. На первый взгляд там ничего не происходило, но в глубине потока мерещились смутные очертания кокона, который извивался, но не исчезал, сожженный энергией.

— Малыш, — прохрипел Осирис, — нужно довести до конца. Если не смогу добить я, закончи ты. Больше некому.

Я повернулся к Пилону, но тот опустился на колени, и медленно заваливался, уткнувшись мордой в пол. Осирис медленно, покачиваясь, шагнул к столпу. Я не стал ждать. Просто побежал вперед, не давая себе задуматься ни на мгновенье. Оттолкнул икуба в сторону от столпа, а потом нырнул внутрь.

Сначала подумал — конец. Умираю в диких мучениях. Тело горело снаружи, но внутри стало невыносимо холодно. Потом наоборот. Я чувствовал, как раскалялись чешуйки, как жгли и ныли, как их сковывало коркой льда, а затем раскаленные струи огнем стекали по бокам. Меня трясло, тошнило. Дико хотелось пить, но не мог и сглотнуть из-за распухшего горла. Глаза жгло и резало. Было очень больно, но я оставался совершенно невредимым. Открытие придало сил. Я тихо подвывал, потому что молчать не мог. Чувствовал себя слабым и возможно таковым являлся. Жалел себя и страдал, но когда боль мучает однообразно и долго, она превращается в союзника. Становится терпимой как ни странно. Хотя никуда не исчезает. Просто открываешь, что, несмотря на ее постоянное присутствие в состоянии что-то делать. Вопреки. Казалось, каждую косточку выкручивают, каждое из перьев выламывают с мясом. Горло саднило, глаза жгло, но хуже всего преследующее ощущение беспомощности. Тем не менее, понемногу я приближался к синему кокону. Видел, как он расползается трещинами и наружу вырывается человек. Удивленно оглядывается, восторженно пропускает сквозь пальцы струи энергии, как дрожат на его ресницах слезинки. Как сгорает без следа одежда, обнажая худое тело, исчезает крест в потоке искр. Человек был нагим и живым. Он смеялся и плакал, дрожал от восторга и радости. Я видел, каким счастьем светятся его глаза. Ощущения переполняли балахонщика, он и сам начал светиться, раскинув в стороны руки и хохоча. Ничего ему не делалось. Моя боль стала невыносимо тягучей, изматывающей. Но я взмахивал крыльями и плыл, по спирали приближаясь к Казимиру.