Мэрион Брэдли - Владычица магии

«Пробил час Богине встречать Увенчанного Рогами», — он стоял на коленях перед ложем из оленьих шкур, раскачиваясь и щурясь в свете факела. Моргейна потянулась к нему, сжала его руки, притянула к себе, ощущая приятное тепло и тяжесть его тела. Ей приходилось направлять его. «Я — Великая Мать, которой ведомо все на свете, она — и дева и мать, она бесконечно мудра, она наставляет девственницу и ее возлюбленного…» Оглушенная, во власти восторга и ужаса, едва не теряя сознание, она почувствовала, как жизненная сила захватывает их обоих, без участия ее воли приводит в движение тело, подчиняет и юношу, властно принуждая войти в нее, и вот уже оба они задвигались, сами не зная, что за стихия ими владеет. Словно издалека Моргейна услышала собственный крик, а потом — его голос, такой высокий и срывающийся в тишине, но слов разобрать ей так и не удалось. Факел зашипел и погас во тьме, и все свирепое неистовство его юной жизни забило струей и хлынуло в ее лоно.

Он застонал и повалился на нее, словно мертвый, — тишину нарушало лишь его хриплое дыхание. Она осторожно уложила его на шкуры, принялась укачивать, не размыкая рук, прижимая его к себе — измученного, разгоряченного. Вот он поцеловал ее обнаженную грудь. А затем, медленно и с трудом, дыхание его выровнялось, еще мгновение — и Моргейна поняла, что юноша так и заснул в ее объятиях. С какой-то исступленной нежностью она поцеловала его в волосы и в мягкую щеку и тоже задремала.

Проснулась она, когда ночь была уже на исходе, в пещеру просачивался лунный свет. Она чувствовала себя безмерно усталой, все тело ныло, она пощупала у себя между ног и поняла, что идет кровь. Моргейна отбросила назад влажные волосы и в лунном свете пригляделась к раскинувшемуся рядом бледнокожему юноше, что по-прежнему крепко спал, исчерпав все свои силы. Он был высок, силен и хорош собой, хотя при луне толком рассмотреть черты не удавалось, а магическое Зрение жрицу оставило, ныне в воздухе мерцало лишь лучистое сияние луны, а не властный и строгий лик Богини. Девушка вновь была Моргейной, а не тенью Великой Матери, она вновь стала самой собою, и со всей ясностью сознавала, что произошло.

На мгновение Моргейне вспомнился Ланселет, которого она так любила и которому мечтала вручить этот дар. И вот час пробил, и дар вручен не возлюбленному, но безликому незнакомцу… нет, не след ей так думать. Она — не женщина, она — жрица, и она отдала силу Девы Увенчанному Рогами, как было предопределено для нее еще до того, как возвели стены мира. Она приняла свою судьбу так, как подобает жрице Авалона, и теперь чувствовала, будто здесь минувшей ночью случилось нечто сокрушительно важное.

Озябнув, она прилегла и накрылась одеялом из оленьей кожи. Чуть наморщила нос — пахло от кожи не лучшим образом, впрочем, ложе усыпали пахучими травами, так что блох по крайней мере можно не опасаться. Да рассвета оставалось около часа: время дня и ночи Моргейна определяла безошибочно. Мальчик, спавший рядом с нею, почувствовал, как она заворочалась, и сонно уселся на ложе.

— Где мы? — спросил он. — Ах, да, помню. В пещере. Эй, да уже светает. — Он улыбнулся и потянулся к Моргейне, не сопротивляясь, она позволила вновь уложить себя на шкуры и, оказавшись в кольце сильных рук, охотно уступала поцелуям. — Прошлой ночью ты была Богиня, — прошептал он, — но вот я проснулся и вижу: ты — женщина.

Моргейна тихо рассмеялась.

— А сам ты — не Бог, но человек?

— Кажется, ролью Бога я сыт по горло, кроме того, сдается мне, для человека из плоти и крови это непростительная дерзость, — проговорил он, прижимая к себе Моргейну. — Мне достаточно быть просто смертным, не больше.

— Может статься, есть время для Бога и Богини, и есть время для человека из плоти и крови, — промолвила она.

— Прошлой ночью я тебя испугался, — признался он. — Я думал, ты — Богиня, огромная, как мир… а ты такая маленькая и хрупкая! — Он вдруг изумленно заморгал. — Да ты же говоришь на моем языке… я и не заметил… значит, ты не из этого племени?

— Я — жрица со Священного острова.

— Жрица — значит, женщина, — промолвил он, ласково поглаживая ее груди, что под прикосновениями его пальцев вдруг пробудились к жизни и жажде.

— Как думаешь, Богиня рассердится на меня за то, что женщина мне нравится больше?

Моргейна рассмеялась.

— Богиня мудра, ей ли не знать мужчин?

— А как насчет ее жрицы?

Моргейна внезапно смутилась.

— Нет… до того я вообще не знала мужчины, — промолвила она, — да и теперь то была не я, а Богиня…

В полумраке он притянул ее ближе.

— Раз уж Бог и Богиня изведали наслаждение, не должно ли мужчине и женщине получить свое? — Ласки его становились все более дерзкими, Моргейна заставила его лечь рядом.

— То более чем уместно, — заверила она.

На сей раз, в полном сознании происходящего, она сполна изведала все, как есть, чувствуя, как он ласков и мягок и в то же время тверд, как сильны эти молодые руки и что за удивительная нежность скрывается за его дерзким натиском. Моргейна рассмеялась, радуясь нежданному наслаждению, открываясь ему навстречу всем своим существом, переживая его удовольствие как свое. В жизни своей она не была так счастлива. Изнуренные, лежали они, не размыкая объятий, лаская друг друга в сладостной истоме.

Постепенно светало. Наконец юноша вздохнул.

— Скоро за мной придут, — промолвил он, — ведь на этом все не кончится: меня куда-то там отведут, дадут мне меч и много чего другого. — Он сел и улыбнулся ей. — А мне страх как хочется вымыться, надеть одежду, подобающую человеку цивилизованному, и избавиться от всей этой крови и синей краски… как все проходит! Вчера ночью я даже не заметил, что весь в крови — гляди, на тебе тоже оленья кровь, там, где я тебя касался…

— Думаю, когда придут за мной, меня вымоют и дадут мне свежую одежду, — отозвалась она, — да и тебя в проточной воде искупают.

Он вздохнул — и во вздохе этом послышалась легкая мальчишеская грусть. Его голос, этот неустойчивый баритон, как раз ломался; ну, как он может быть настолько юн, этот молодой великан, что сразился с Королем-Оленем и убил его кремневым ножом?

— Не думаю, что мне суждено тебя снова увидеть, — промолвил он, — ведь ты — жрица и посвятила себя Богине. Но я вот что хочу сказать тебе… — Он наклонился и поцеловал ее между грудей. — Ты для меня — самая первая. И неважно, сколько еще женщин у меня будет, всю свою жизнь я стану вспоминать тебя, и любить, и благословлять всем сердцем. Обещаю тебе это.

На щеках у него блестели слезы. Моргейна потянулась за одеждой и ласково утерла ему лицо, привлекла его голову к себе на грудь и принялась убаюкивать. И дыхание у юноши перехватило.