Оксана Демченко - Демченко Оксана

  Ядро смяло вскинутую в защитном жесте кисть руки, с хрустом сокрушило ребра, вынудило ножки кресла пискнуть. И вернулось в ладонь сына вождя, разочарованно лязгнув до предела расправленной цепью. Ичивари поймал её обеими руками, не позволяя сложиться и создать звук. Убрал со стола левую ногу, опиравшуюся при броске на самую середину столешницы. Покосился на чашку с чаем, поднял, принюхался.

   - Снотворное? Полагаю, так... - негромко уточнил он у хрипящего и медленно синеющего оптио, вынимая из сведенных судорогой пальцев Алонзо пистоль и бережно убирая подальше. - Не притворяйся, удар сильный, но ты вовсе не при смерти. Дыши животом. Конечно больно,и кричать не можешь, да... А ты и не пытайся, не надо. Дыши тихонько, о своей жизни думай и гордись. Я учился у тебя, лито Алонзо. Я хороший ученик, усердный.

  Ичивари последовательно проверил все открытые полки, выставляя на стол бутыли и выкладывая иные полезные вещи. Вернулся к двери, надежно заклинил её. Сунул оскалившемуся от боли оптио в зубы салфетку, повозился, привязывая ноги к ножкам кресла. Присмотрел два бестолковых тяжелых ножа, разложил руки оптио на столе и загнал оба клинка меж костями, чуть выше запястий, старательно избегая повреждения больших сосудов и сильного кровотечения. Удовлетворенно изучил результат своих трудов.

   - Вряд ли до заката нас обеспокоят, тебе опасаются лишний раз попадаться на глаза и досаждать без приглашения колокольчика, - предположил махиг. Погладил выбранный сразу широкий удобный нож, явно вывезенный Алонзо с зеленого берега, по узору на лезвии понятно, по знакомой форме. - Сиди, дыши... Я так и не решил для себя, ты ли убил Гуха. Я намерен рискнуть всем и истратить драгоценное время, Алонзо, чтобы это выяснить. Ты подумай, стоит ли упираться. Я ведь скоро подожгу каюту. Сгореть заживо - плохо, очень плохо. Я сам предпочел бы смерть попроще. - Махиг зло сверкнул глазами, - но, как ты мне любил повторять, 'это не мой выбор, это твой выбор'...

  Ичивари говорил и вгонял нож, расщепляя край столешницы и отделяя широкую, в большой палец, щепу. Выломав её, задумчиво рассмотрел, приладился и начал вырезать край, часто рассматривая свою работу и подправляя. Асхи не отвечал на новые просьбы о помощи, не желал нарушать висари, но охотно делился своими возможностями в более простом. Он не обглодал ржавчиной механизм замка, не сделал слабой и тонкой цепь. Он всего лишь точно указал форму ключа... Ровно так же асхи не послужил злу, не заполнил легкие оптио мокротой и не разрушил его здоровье, но позволил пороху отсыреть чуть быстрее, чем это происходит обыкновенно. Ичивари бережно вставил в скважину хрупкий деревянный ключ, не дыша, плавно нажал на щепу, надеясь на хорошую смазку замка и мягкость его работы. Огорченно вздохнул, вынимая две половинки ключа. И взялся отделять новую щепу, уже из более ровных волокон древесины, не имеющих узора, обычно близ основания сучка... Потом покосился на оптио и задумчиво хмыкнул. А верно ли то, что ключ у капитана? Зачем бы хитрец Алонзо стал передавать важное невесть кому и тем более просить о помощи и вводить в курс дела... Обшарив карманы оптио и не найдя ничего полезного, Ичивари снова зашуршал по шкафам и полкам. Добрался до койки, осмотрел её, ворочая одеяло и подушки. Покосился на Скрижали в красивом переплете, осмотрел, встряхнул, полез пальцем за корешок - и добыл ключ. Настоящий. Один поворот - и челюсти оковы бессильно звякнули, утратив хватку.

   - У-учи, Чар, - одернул себя Ичивари, запрещая радоваться и терять покой. - Ты еще не выбрался.

  Он взялся осматривать каюту, радуясь вновь обретенной возможности двигаться мягко и тихо, не помня об ограничениях, налагаемых тяжестью ядра и неудобством цепи. Обдумывая еще раз свой побег, Ичивари вскрыл поддавшийся без усилия замок сундука, выбрал среди вещей оптио самую просторную рубаху, добротные штаны - не по размеру, но хоть такие. Увязав вещи и нож в небольшой тюк, сын вождя чуть подумал и туда же добавил замотанные в тряпицу кругляши монет, не тратя времени на более дотошное их изучение. Возле койки оптио обнаружились записи Магура, знакомый полный переплет не вызывал сомнений. В старательно сработанном жестком толстом футляре хранились знания, настоящая драгоценнсть махигов. То, что дед бережно собрал, по малой крупице выяснил у стариков - о мавиви, о природе висари, об амулетах истинных и ложных... Очевидно, оптио читал записи недавно и, наверняка, просматривал их весьма часто и заинтересованно. Вместо закладки он использовал лист с записями бесед с 'послом'. Ичивари не без интереса просмотрел и этот документ. Пометок на листке было много, и над буквами, и на полях. Три верхние строки подчеркнуты и рядом мелко - 'пьяный бред'. Далее усердно замазаны две строки, возле следующих стоит знак, показывающий их высокую важность. Бросив листок, Ичивари взвесил на ладони дедовы записи, виновато покачал головой.

   - Он все помнит и сделает новые, - утешил себя сын вождя.

  Вернулся к столу, положил книгу на его середину, раскрыл, более не глядя на текст, написанный знакомым почерком. На ощупь он взял бутыль, сцедил из неё жидкий огонь на бумагу и столешницу, чувствуя себя злодеем похуже многих бледных. Он жжет книгу... Стиснув зубы, махиг бросил в гнусно пахнущую лужу несколько тряпок, сцедил вторую бутыль, допил безопасную воду со дна, нахмурился, пытаясь очередной раз понять: насколько он свободен от тяги к 'Живой воде'? Ведь дышать её парами - приятно, хоть и постыдно. В четвертой и пятой бутылях огня было очень много, их Ичивари целиком вылил на пол и расплескал на стены, не тратя сил на просьбы к асхи.

   Алонзо смотрел на происходящее с ужасом - это отчетливо читалось в его темных глазах, особенно когда махиг подошел вплотную с последней бутылью и наклонил её над одеждой оптио, зажимая горлышко пальцем.

   - Ты уже решил, гореть тебе или не гореть теперь, до смерти и суда Дарующего? Знаешь, если верить вашим Скрижалям, удел мученика высок и славен.

  Ичивари резким движением выдрал салфетку и влил в рот оптио несколько глотков 'живой воды'. Тот судорожно захрипел, захлебываясь и вынужденно глотая, давясь от боли в сломанных ребрах. Нужного результата сын вождя добился: постепенно взгляд Алонзо стал более осмысленным.

   - Иногда эта штука полезна, хорошо стирает из ощущений боль, - предположил сын вождя. - Ну что, пора прощаться, лито. Ты убил Гуха?

   - Нет.

   - Все же я тебя уважаю, - задумчиво вздохнул Ичивари, ставя бутыль на стол и затыкая пробкой. - Ты не стал просить и унижаться... Алонзо, ты хоть понимаешь сам, что не будешь ни единого дня счастлив на этом берегу? Ты лжешь себе, но я вижу, я уверен, любишь наш лес и уже не веришь в Дарующего так, как верил в юности. И тем более не веришь в орден... Ты еретик, Алонзо, за кормой остались твои ученики и твоя свобода, но бежать тебе, в отличие от меня, некуда... Я вижу в тебе отчаяние и слом. Мне жаль тебя. Джанори прав, иногда надо прощать врагов, только это бывает тоже - жестоко.