Алексей Семенов - Чужестранец

Мирко рассудил, что раз сегодня он останется у колдуна, то подниматься слишком рано не стоит — все равно все еще спят. Надо было бы, конечно, посмотреть, что делают кони, да сходить в избу, прихватить что-нибудь потеплее укрыться, но было так лень, так не хотелось вылезать с сеновала, что Мирко просто заткнул почти наглухо эту единственную отдушину, зарылся поглубже, прижал к себе такого же сонного и разомлевшего Пори и снова провалился в сон.

Когда он проснулся окончательно, собаки рядом уже не было — ее лай слышался где-то сзади, среди деревьев. Мякша выбрался наружу: рассвело, но все было какое-то серое, бледное, словно пылью присыпанное. Из обложившей небосвод смури сочился скуповатый полусвет, будто не середина зарева-месяца сейчас была, а конец рюена. Кони — все трое — расхаживали тут же, по двору. Несмотря на то что похолодало, они, кажется, были вполне довольны жизнью. Заприметив, что хозяин изволил пробудиться, Белый издал фыркающий звук, означающий радость, подбежал, цокая копытами, и положил морду на груду сена. Мирко, левою рукою протирая глаза и приглаживая растрепавшиеся волосы, правой погладил друга. Белый, казалось, замурлычет сейчас, ровно кот, так ему было хорошо. «Жаль, — подумал мякша, — придется-таки их отсюда уводить. То-то славно им тут. Зимой вот только туго стало бы, — успокоил он себя. — На козу у колдуна сена достанет, а вот трех коней прокормить — это весь остров, хоть до травинки выкоси, — не напасешься».

Однако пора было и честь знать. Поеживаясь от неласкового ветра, против жестких порывов которого возмущенно рокотала вся зеленая рать острова, Мирко дошел до колодца и принялся быстро крутить ворот, разогревая затекшее и оттого уже начавшее стынуть тело. Колодец оказался глубок. Парень со счета сбился, сколько раз успел он крутануть ворот, пока наконец показалось наружу деревянное ведерко. Зато уж вода в нем была, что мед. Пахла она, на удивление, не вечными ледяными подземельями, где кроме камней и темноты ничего не было, но луговыми и лесными травами, хмелем и мятой. Напившись и умывшись, Мирко сразу почувствовал себя бодро и легко, и словно тучи, разнесенные за ретивым ветром, убрались куда-то вчерашние безразличие, усталость и томление. И снова живо предстало взору лицо Рииты, и кто бы посмел сейчас сказать ему, что чего-то он не сможет сделать, чтобы заново обрести любимую? Да он на край света дойдет и у самых что ни есть древних гор и берегов выведает все их сокровенные тайны, а свое отыщет. И все горы растают, как апрельский снег, бессильные против любви. Вот только осталось колдуна расспросить, куда идти и что делать.

Мирко заглянул в черное жерло колодца. Он и правда был страшно глубок — блеска воды на дне, как ни старайся, не разглядеть. Зато прекрасно видно было, даже этим серым утром, что за тонким, сажени в полторы, слоем земли начинался и уходил в черноту сплошной камень. И как бы давно ни был устроен сей колодец, а следы ручной работы, тяжелой, изнурительной работы киркой, эти стены хранили. Должно быть, где-то глубоко колодец соединялся с руслом Смолинки — иначе откуда бы эта свежесть воды? Но кто же отважился совершить — и совершил! — такую великую работу? Да и зачем? Уж, знамо, было это задолго до того, как поселился здесь Реклознатец.

Вдоволь наглядевшись в непроглядный мрак шахты, Мирко решил, что надо бы теперь поглядеть и на хозяина острова, поздороваться, доброго утра пожелать. Из-за деревьев выкатился Пори, свесив чуть не до земли язык. Спрашивать, чем занимался пес, было незачем: ясно, белок гонял — самое любезное собачьему сердцу занятие. Однако, как и вчера вечером, Мирко нигде не обнаружил старика. Куры обсуждали что-то важное в уютной теплой темноте. Коза, оставленная по причине неприветливой погоды в сарае, меланхолично дергала клок за клоком из кучи сваленной перед ней свежей травы и вдумчиво пережевывала взятое. Черный котище, не смущаясь отсутствием солнечных лучей, устроился, подобрав лапы, на ступеньке у двери, распушился — шерстинка к шерстинке — и даже ухом не повел, когда Пори приблизился обнюхать его, только поглядел презрительно желтым глазом. Мирко вошел в избу. На столе стоял кувшин с молоком, рядом лежала на вышитой тряпице краюха хлеба. Все было прибрано, стол чист, утварь сложена бережно, а самого хозяина след простыл.

«Должно быть, баню готовить пошел, — припомнил Мирко давешнее обещание. — А молоко и хлеб, знать, для меня оставил». Он не чувствовал сильного голода, но молоко было еще теплое и такое жирное, а хлеб выглядел столь аппетитно, да и обижать заботливого старика не хотелось, так что, устроившись на лавке, Мирко тут же принялся завтракать. В это время в подполе что-то зашуршало, послышался скрип ступенек, крышка откинулась, и Реклознатец высунулся оттуда, щурясь на свет. Парень едва не поперхнулся от неожиданности, однако же мигом опамятовался, вскочил и приветствовал хозяина как подобает.

— Погоди, выбраться дай, тогда и здоровайся, — закряхтел старик, поднимаясь по всходу и тяжело опуская крышку на место. — Вот, теперь дело иное, — продолжил он, отряхнув и заправив рубаху: сегодня он был облачен в зеленую, вышитую медведями да оленями и все тем же солнечным колесом. — Ну как, славное молоко?

— Лучше некуда, — похвалил Мирко. — Скажи, дядя Реклознатец, а откуда же ты в подпол проник? Я ведь туда заглядывал, да и вечор — то же случилось: искал, искал тебя по двору да в избе, вышел вон, глядь — а ты уж из двери смотришь!

— Нашел невидаль, — отвечал колдун, оглаживая бороду. — От берега северного, и от южного тоже, сюда наверх ход в камне пробит. Колдун, что прежде меня тут бытовал, когда дом ставил, велел как раз так устроить. Вот я и пользуюсь иной раз, чтобы по крутой тропе не карабкаться, по зиме особенно, когда скользко: ход-то полого поднимается.

— Кто ж его выдолбил? — заинтересовался Мирко. — Давно, видать, было?

— Того и я тебе не скажу — не ведаю, — вздохнул колдун. Сейчас он и вовсе уж не походил на себя вчерашнего: дед на завалинке, да и только. Но Мирко уже понял, что старик способен мигом преобразиться, и всякий раз ждал этого, чтобы не упустить возможность выспросить важное, а главное, хоть немного приблизиться к тому знанию, что хранил этот удивительный чудотворец, перенять хоть частичку того, о чем говорил он вчера. — Ну да про это мы еще посудачим, — продолжил Реклознатец. — Я потому «не ведаю» сказал, что доподлинно не ведаю, а предания о том есть, как не быть? Вот что, — молвил он, поднимаясь с лавки. — Молоком да краюхой сыт не будешь, но червячка заморить можно. Так ли, Мирко Вилкович?

— Истинно, — блаженно отвечал Мирко; он еще чувствовал вкус парного козьего молока.