Ника Ракитина - Радуга (Мой далекий берег)

Настрадавшиеся кони, не чувствуя тройной ноши, изо всех сил уносились от страшного места. У калитки Савва и Тумаш от нетерпения грызли ногти. Спасенных оказалось восемь. Их живо развязали, провели сквозь скрипучую калитку. Никто не обратил внимания, как сильно расходился ветер. Даже вздымающие бока кони Крадоков. Ястреб подумал о нужде сменить коней и потому девчонок за калиткой усадили на свежих, а честно отслужившую четверку повели пока в поводу.

Первые капли упали, когда кони миновали огороды и вышли к броду. К середине реки дождь пошел всерьез. А когда конь вынес Тумаша, едущего в конце, на противоположный берег, лиловое от быстро несущихся туч небо раскололось над Кромой такой яростной молнией, что даже Ястреб и Савва в голове отряда ошеломленно прикрыли глаза.

49

Чтобы не разбудить Микитку, свернувшегося под одеялом на теплой лежанке, Сольвега очень осторожно вытащила посконную суму и стала заполнять всем, без чего не обойтись в дороге. Сделав работу до половины, она потянулась, потерла поясницу и замерла, обводя глазами свое государство: своды и прогретый кирпич пола; низкий огонь в печи, расписанной по черену маками и васильками; утварь на полках: начищенную до слепящей яркости медь, матовый блеск серебра… обливную глину с узором тонких веточек… выскобленную до белизны мебель… этот ласковый мир, творимый десятилетиями, вобравший в себя тепло, запах пряностей и сдобы, и известки, которой белили печь — живое горячее сердце дома. Сольвега чувствовала прикосновения всех женщин, сохранившиеся здесь неизменно, когда хозяйки ушли — в мир за стенами, вырий или Черту.

Сольвега застыла посреди кухни, впившись ногтями в ладони, не пуская слезы пролиться из-под век. Она не хотела расспрашивать Ястреба и Юрия, но, как и любая ведунья, чувствовала след, оставшийся в доме от более сильной товарки… даже пылевая ведьма, выедая дом, не смогла его истребить. Этот след, знала Сольвега, ощущал и Сашка, а маленькую Сёрен он просто пугал. Сольвега подозревала, что если бы не усилия пылевой ведьмы, дом Крадоков мог их и не принять. Стоя здесь, посреди теплой кухни, она, наконец, призналась себе, что не хочет уходить даже не из-за уюта и спокойствия, обретенного впервые за долгие времена. А из-за этой связи с ушедшей. Сольвега, прирожденная, но не прошедшая достойного обучения, открывала в себе силы, о которых не могла подозревать. И причиной тому было не столько присутствие государыни, благодаря Сольвеге, возвращенной из мертвых и напрочь забывшей ведьмовское искусство, сколько этот сохраненный домом незримый след.

Скрипнув зубами, она сорвалась с места. За какие-то секунды одолела лестницу. Поскреблась в двери Сёрен. Та, похоже, дрыхла без задних ног. Сольвега постучала громче. Дверка со скрипом отошла внутрь. Розовое сияние заливало горенку, и после сумрака лестницы Сольвега на какое-то время ослепла.

— Сёрен! Вставай! Вставай, говорю!!

Сёрен не было. Сольвега, скомкав, отбросила сдернутое с постели одеяло. На все корки честя сгинувшую «негодницу», взлетела пролетом выше, к Сашке на чердак. Этот был на месте. По тому, как он сладко зевает, почесывая ястребка на груди, было ясно, что Сашка проспал весь рассветный переполох. Он запахнул рубашку:

— Ой, извини.

— Где Сёрен?

Сашка, совсем, как Ястреб, запустил пальцы в волосы. Поскреб большим пальцем ноги щелястый пол.

— Ну, к покупателю ушла.

— К какому покупателю?!

— Ну, ты ж сама ей велела…

Сольвега не дослушала. На бегу срывая передник, через ступеньку запрыгала вниз.

— Сольвега! Ты куда? Сольвега!..

Жахнула входная дверь.

Запутавшись в гаштях и оборвав тесемку на вороте, Сашка здорово поотстал: алое платье Сольвеги мелькало уже под аптечной вывеской на углу. Скользя босыми ступнями по холодным «кошачьим лбам», Сашка кинулся за ней. Его неприятно поразила пустота улицы, обычно оживленной в это время дня, когда не протолкнешься от тележек зеленщиков и молочников, старьевщиков, лоточников, точильщиков ножей и лудильщиков, нараспев голосисто предлагающих свои услуги; спешащих с полными корзинами с торга к очагам хозяек и служанок. Не слышны кудахтанье, хрюканье, цоканье подков, лошадиный храп, визг несмазанных колес и звонкий гомон. Только подвывал у самой земли ветер, больно колол песчинками вылезающие из коротких штанин ноги. А с другой стороны — и ладно: не нужно уворачиваться, извиняясь на ходу, кивая соседям; не потеряешь Сольвегу в толпе. Сашка несся до колотья в боку, и уже почти ее нагнал. Свернул за угол и, споткнувшись, замер. Сольвега лежала посреди мостовой, и трое в добротной неброской одежде мастеровых сноровисто, даже весело, затыкали ей рот и вязали руки. Сашки они не заметили.

— Ну, и чего уж твердили, что она такая страшенная ведьма? Легла и не пикнула.

— Чем ты ее?

Один из напавших горделиво помахал кожаным кошелем-«колбаской», в котором монеты умещались столбиком:

— Во, жалованье за три месяца.

Все трое заржали.

— И надо было стрелков становить, охраны сорок голов?.. Сдадим в ратушу, как зайку… — мужик мечтательно прикрыл глаза. Второй, с лисьей мордой, гыркнул:

— Вяжи, давай. Ведьмы хи-итрые…

Сашка понимал, что должен что-то делать: броситься на них, позвать на помощь… но язык словно прилип во рту, а слабость сковала руки и ноги.

— А красивая… да жива ли? — тот, что с кошельком, облизнулся. Как бы невзначай потрогал Сольвегину косу, обвел рукою щеку, шею и грудь… — Дышит вроде.

— Ага, дышит, — согласился лисомордый. А третий, молодой и носастый, зыркнул по сторонам: — Мы же никуда не спешим? Мы, того, следим как бы?

— Как бы следим, — лисомордый ощерился. — Ты, Петух, карауль.

Сольвега застонала.

— Лежи, голуба, — не слушая нытья Петуха, командир откинул алый подол и погладил обтянутое полосатым чулком круглое колено.

Загнанное глубоко-глубоко воспоминание, сковавшее до того Сашку, вдруг лопнуло и с ревом рванулось наружу, выплеснув двумя молниями из ладоней. Лисомордый и второй, с кошелем, пали сразу. Петух остался сидеть с выпученными глазами, из угла приоткрытого рта сбегала слюна. Сашка бросился к Сольвеге. Резанула жалость. Не так от лилового пятна у ведьмы на лбу, как — от упавшей с ноги и отлетевшей красной туфельки. Сашка застонал. Взял Сольвегу подмышки, перетащил на порожек, прислонил к стене. Убрал с лица разметавшиеся волосы. Сорвал с пояса лисомордого баклажку, зубами выдрал затычку и сунул в рот Сольвеге горлышко. Она глотнула, закашлялась, веки приоткрылись.

— Нельзя… Сёрен, не ходи…