Далин Андреевич - Зеленая кровь

Локкер понимал, что всего не объяснишь, но пытался объяснить хотя бы самое главное:

– Змеи, – говорил он, бессознательно подражая собственному отцу, – холодные сущности без души, но не нападают без причины. Только не наступай и не обижай. А если зашипит – скажи: "Холодная кровь, мир общий, мир с тобою"…

– Ага, – Рамону было не так жарко в двуногом теле, как в четвероногом, но все равно, по привычке, хотелось хахнуть и высунуть язык. Слушал он весьма внимательно. – А змея – это что?

Локкер вздохнул.

– Я покажу.

– Я же городской, – буркнул Рамон уязвленно. – Я не знаю змею, предположим. А ты знаешь трамвай?

Локкер взмахнул на него ресницами.

– Тоже кусается?

У Рамона моментально поднялось настроение.

– Да ну его! Давай дальше.

Но Локкер не успел. Лесная стена уже встала перед ними. Косые солнечные лучи выкрасили сосновые стволы в горячий красный цвет, а все остальное – в цвета дикого меда. Стоял знойный покой, только тени дрожали на позолоченной земле, усыпанной хвоей. Локкер остановился и прислушался – и Рамон замер рядом, раздувая ноздри, завороженный и оцепеневший.

– Пахнет-то… – пробормотал щенок. – Кисло пахнет. И смолой. И сыростью. И… и не знаю чем… – и скульнул от переизбытка чувств, шлепнув себя по носу. – Дурацкий нос! Хочу другой. Давай, а?

Локкер кивнул.

– Да, но разговаривать…

– Успеется, – отмахнулся Рамон. – Сперва – нюхать! Потом обсудим. Мне нюхать надо!

Локкер пожал плечами. Он не понимал, что такое уж важное можно унюхать. Сам, напрягая обоняние и воображение, изо всех сил втягивая носом жаркий лесной воздух, он чуял только горячий настой березы и сосны, стоячей воды в канавке и еще чего-то неопределимо травного. Но с друзьями нужно считаться, а его новый друг – хищный зверь, хоть и маленький. У хищников – свои нужды.

Странно дружить с хищным зверем, думал Локкер, уже привычно озирая лес с высоты лосиного роста. Забавно, как Старшая Ипостась раздвигает возможности. Он ведь мой ровесник, Рамон – а кажется, что младше или старше, но не ровня. Носится, суетится… отчего суетится? Славное существо, доброе, раскрытое – но растяпистое какое-то… несобранное… Зачем ему мышиную нору раскапывать? На что ему мыши? Неужели есть? – и сам отщипнул молодой сосновый побег, потрясающего вкуса, горьковато-свежий и терпкий. Как можно сравнить хвою – и мышь?! Да еще живую…

Но Рамон бросил нору и помчался кругами, исследуя окрестности. Локкеру помимо воли и здравого смысла хотелось за ним присматривать. Он – хищник, Рамон, но и ему могут причинить боль. Вот например – хоть волки, самые страшные и мерзкие звери на свете, и сродни собакам, но могут пса разорвать и съесть. Хотя, кажется, в окрестностях нет волков… но все равно.

Птицы в прогретой листве перекликались лениво; им тоже было жарко. Где-то вдалеке стучала потатуйка, которую можно слышать, а видеть нельзя. Покой стоял, как тихая вода, нарушаемый только топотом и быстрым дыханием щенка. Локкер нашел правильную тропу и, не торопясь, пошел к реке – Рамон следил за ним и следовал за ним, но не по тропе, а каким-то странным зигзагом. Он носился вокруг, сновал в высоких папоротниках, вычихал мураша – и тут же снова прижал нос к чему-то, что могло показаться интересным только щенку и только из-за запаха. Он один создавал столько же шума, как пять лосят его возраста – и Локкер улыбался про себя.

Он шел вдоль овражка, заросшего папоротником так густо, что выемка в земле лишь чуть угадывалась под пышными ажурными листьями. Рамон кинулся в эти заросли с размаху, оттуда с писком брызнули какие-то существа, вроде мохнатых шариков с ниточками хвостов, и взлетела птица-смехач – Локкер еще долго слышал ее нервное хихиканье.

Потом Локкер свернул в сторону – лесная чаща вдруг расступилась, и глазам открылся берег, сплошь заросший голубыми колокольчиками, лиловыми барвинками и розовыми смолистыми рогатыми гвоздичками, прелестными и совершенно невкусными. Рамон с треском продрался сквозь кусты и остановился.

Река лежала под ними, медленная, чайно-коричневая, и теплые облака плавали в ней белыми лепестками. Русалки из-за томной жары попрятались, зато над водой реяли стрекозы, стеклянные сущности в дрожащем мареве машущих крылышек. На том берегу росли темные ели, медвежий ельник, но даже их черно-седая бахрома не выглядела угрожающе – так чувствовалось над рекой дыхание ее добрых Хранителей. Оно непередаваемо пахло водорослевой сыростью – очень-очень приятно.

Рамон несколько секунд стоял и смотрел, как зачарованный. Потом подпрыгнул, взмахнув передними лапами, с топотом помчался по колокольчикам и барвинкам, взметнул песок – и шумно плюхнулся в воду. Это выглядело так захватывающе, что Локкер тоже кинулся с разбегу, подняв грудью целую волну зеленоватых брызг.

Совершенно замечательное это получилось купание. Нет, плавать красиво щенок не умел – он потешно колотил лапами, задирая мордочку изо всех сил, чтобы вода не попала в нос и уши – но он так наслаждался, что его удовольствие передалось и лосенку. Локкер плыл так же неспешно, как и ходил, спокойно перебирая ногами – а Рамон снова нарезал круги вокруг, хватал пастью плавающие щепки, чихал и ужасно при этом веселился.

Они выбирались на берег, стряхивали воду со шкур, поднимая облака водяной пыли и мелких брызг; Рамон скакал вокруг Локкера, обнимая его лапами за передние ноги, толкался – хотел повалить и теребить за уши и за губы, как щенка. Лосенок отстранялся, шарахался, носился по берегу широким махом – и щенок носился следом, приседал от восторга, взлаивал и снова носился, а когда бегать становилось жарко, друзья снова бросались в воду…

И когда они уже устали от игры и стояли на траве, тяжело дыша и капая со шкур, вдруг случилось нечто очень странное – и дико страшное.

Рамон, конечно, учуял первым. Он обернулся и залаял срывающимся, захлебывающимся фальцетом – Локкер тут же понял, что его друг в ужасе и пытается это скрыть. Лосенок обернулся – и перекинулся.

Потому что, если и был какой-то шанс, то только этот: в Старшей Ипостаси и на Старшую Ипостась обычно не нападают. Но душа лосенка, вернее, обе части его души, просто изнемогала от чудовищной смеси боли, ярости и леденящего страха.

А Рамон, вероятно, уловил это впервые за время их дружбы. Он тоже перекинулся и чувствовал, судя по лицу и по ощущению от мыслей, весьма близко похожие вещи.

А ЭТОТ бесшумно вышел из зарослей.

Он уже раздался за лето, и шкура не висела на нем мешком, как бывает весной – но глыбой мускулов и жира пока не выглядел. Просто исчерна-бурая шерсть лоснилась и издавала отвратительный хищный запах, а двигался он, как неторопливый убийца: спокойно и методично, якобы неуклюже, нарочито медленно.