Елена Грушковская - Багровая заря

Встав, Алекс поднял меня с пола и усадил на койку.

— Ну, и что думаешь делать? — спросил он с усмешкой в глазах. — Тебе здесь не место, Аврора.

— Вам тоже, — сказала я. И добавила, окинув взглядом остальных: — Никому здесь не место. Кэльдбеорг нужно уничтожить.

Алекс хмыкнул.

— Неплохая идея. Может, бомбу сбросить? Вот только где её взять, бомбу-то?.. Ладно, отложим эти разговоры на потом, пока надо бы познакомиться. Меня зовут Алекс. Это Дарий. — Он кивнул в сторону обладателя деревянных ладоней и кривых ног. — Потом у нас ещё есть Лавиния и Виктория. А также Франц и Гайус.

— Очень приятно, — проронила я.

Узники заухмылялись.

— А уж нам-то как приятно, — подала голос одна из двух женщин. Виктория или Лавиния — я пока не различала.

7.8. Сокамерники

Лавиния когда-то была очень красивой женщиной. Её худое смуглое лицо с выступающими скулами ещё носило остатки былой красоты в виде тёмных дугообразных бровей и длинных густых ресниц. У неё были очень живые быстрые глаза чайного цвета.

Гайус был невысоким и щуплым, узкоплечим и кадыкастым. Выражение его лица было каким-то сомнамбулическим. Его рот был всегда приоткрыт чёрной щелью. Казалось, будто ему всё время хотелось чихнуть.

Франц был пропорционально сложенным и весьма высоким. У него был крупный ястребиный нос и пронзительные чёрные глаза, блестящие, как мокрые ягоды чёрной смородины. Даже в тюремной камере он сохранял горделивую осанку и чванливое выражение лица. Он был похож на вельможу. Он был не так ослаблен, как остальные: по-видимому, он был здесь недавно.

Виктория не была примечательна ничем. Серые глаза, серый цвет лица, вытянутый нос и унылый тонкогубый рот. Забитая и безликая.

Алекс был бы красив, если бы не холодное и жёсткое выражение лица. У него были горделивые брови и нос с горбинкой, мужественный подбородок с ямочкой, а сложен он был, как Аполлон. Как и Франц, он был ещё не полностью обессилен, и дух непокорности сверкал в его суровых глазах колючими искорками.

В замковом дворе загудел колокол: сигнал к отбою. Алекс сказал:

— Ладно, всем на боковую.

Все стали укладываться прямо на полу. Полагая, что койка принадлежит Алексу, я собралась было слезть на пол тоже, но он придавил моё плечо тяжёлой рукой. Я осталась сидеть, а он улёгся на пол.

Мне не оставалось ничего другого, как только устроиться на койке, подложив под голову мешочек с опилками, служивший подушкой.

Всё стихло.

Что стало с той девочкой? Может быть, её всё-таки сожрали шакалы, или убил кто-то из хищников, думала я. Перед глазами у меня стояло её залитое слезами личико и маленькие руки, вцепившиеся в заляпанного кровью плюшевого зайца, но я уже ничем не могла ей помочь. Мои зубы драли грязный матрас.

Алекс время от времени нюхал руку, на которой ещё держался запах с косынки Карины.

Через некоторое время я услышала кряхтение. Кажется, это была Виктория. Она никак не могла найти удобной позы и ворочалась на каменном полу, чем вызвала недовольство Дария.

— Тихо ты, хватит вертеться, — зашептал он сердито. — Спать не даёшь…

— Тело ноет, — пожаловалась та.

— У всех ноет, — ответил Дарий. — Но все молчат и не мешают соседям спать.

Виктория на какое-то время стихла, но потом снова начала покряхтывать. Не вытерпев, я слезла с койки, присела возле неё и тронула за плечо.

— Иди, ложись на койку, — сказала я шёпотом. — Там тебе будет удобнее.

Она приподняла голову. В сумраке на меня уставились два водянисто-серых изумлённых глаза.

— Аврора?..

— Нет, папа Римский, — усмехнулась я. — Иди, говорю.

Она недоуменно заморгала.

— А как же ты?

— На полу посплю, — сказала я.

Виктория начала отказываться, но я настояла. В итоге она заняла койку, а я улеглась на холодном каменном полу.

Камень был не самым удобным ложем, но зато стихло кряхтение Виктории.

Холодное тело осталось на холодном полу, под мраком каменных сводов, но жизнь в нём не замерла. Взгляд рассекал пространство, мчался над морской гладью к огням башен из бетона и пластика. Беззвучный крик взорвался в небе, и его услышали те, кто должен был услышать.

«Я в Кэльдбеорге!»

7.9. От чистого сердца

— Встать! Руки за голову, локти в стену!

Я слышала эту команду в течение пяти лет бессчётное количество раз. Она означала, что настало время кормёжки. В двери камеры открывалась небольшая дополнительная дверца, в которую задвигалась клетка с кроликами. После того, как маленькая дверца закрывалась, можно было отойти от стены и приступить к еде.

Команда была исполнена узниками быстро и привычно. Я сделала это почти синхронно с ними, с удивлением обнаружив, что выработавшийся за пятилетний срок рефлекс ещё не забылся.

Кроликов было двенадцать.

— Что же это? — сказала Лавиния, пересчитав животных. — Здесь на шестерых, а нас теперь семеро — вместе с Авророй. Они там что, считать разучились?

Я сказала:

— Я не голодна. Меня можно не брать в расчёт.

Лавиния пожала плечами.

— Ну, как хочешь.

Все взяли себе двух кроликов: сначала Алекс, потом Дарий, Франц, Лавиния. Последними взяли себе пищу Виктория и Гайус. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как их голодные пасти впиваются в тёплых пушистых зверьков и тянут из них хоть и малопитательную, но живую кровь.

— Аврора, — услышала я тихий голос и открыла глаза.

Передо мной сидела на корточках невзрачная Виктория, протягивая мне кролика. Её окровавленные зубы были обнажены в смущённой улыбке.

— На, поешь. Нельзя же совсем голодом-то.

Сначала я не поняла: откуда взялся лишний кролик? А в следующую секунду сообразила, что Виктория делилась со мной своим пайком. В её глазах я прочла благодарность за то, что я уступила ей койку минувшей ночью.

— Спасибо, Виктория, — сказала я. — Но я правда не хочу. Пей сама.

— Бери, раз предлагают, — раздался голос Алекса. — Это от всего сердца. Или брезгуешь? Всё равно ничего другого здесь не дают.

Одного кролика он уже высосал — тушка лежала у его ног. Второго, ещё живого, он держал в руке и поглаживал. Я сказала:

— Я не брезгую. Я пять лет жила на этом.

— Тогда бери, — ответил он.

Я взяла кролика. Виктория простодушно улыбнулась, кивнула и отползла на своё место. Мне стало неловко оттого, что я хотела отказаться от её подношения. Раздвинув пальцами шерсть, я вонзила зубы в горячую плоть.

7.10. Шах и мат

Четыре дня я провела в битком набитой камере, питаясь кроличьей кровью. Молчаливо, не сговариваясь, то один, то другой из сокамерников делился со мной своим пайком. А то и двое сразу отдавали мне по кролику.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});