Ричард Адамс - Шардик

— Теперь мы можем высказываться в самых решительных выражениях, — заявил Гед-ла-Дан остальным участникам баронского Совета. — Не забывайте, тугинда уже не та могущественная фигура, перед которой мы трепетали во дни Бель-ка-Тразета. Она ошиблась в толковании воли владыки Шардика, тогда как Та-Коминион и Кельдерек все поняли правильно. Мы проявляем к ней ровно столько уважения, сколько она заслуживает, по нашему мнению, и в дальнейшем мера нашего уважения будет зависеть от того, насколько тугинда окажется нам полезна. Но так как многие ортельгийцы по-прежнему глубоко ее почитают, представляется разумным для пущей нашей безопасности доставить ее в Беклу. На самом деле, если она не явится добровольно, я самолично приволоку ее сюда.

Кельдерек не сказал ни слова против резкого заявления Гед-ла-Дана, поскольку был уверен, что тугинда с радостью примет предложение о восстановлении в высокой должности — и тогда он поможет ей вернуть репутацию в глазах баронов.

Посыльные возвратились без Нилиты. Там, на Квизо, она вдруг прервала свою заготовленную речь и пала к ногам тугинды, вся в слезах, умоляя о прощении и страстно заверяя, что никогда впредь не отступится от нее. Выслушав послание баронов до конца, тугинда просто напомнила девушкам, что ее отправили обратно на Квизо в качестве пленницы. Сейчас, сказала она, у нее не больше свободы действий, чем у Шардика, которому отказано в праве решать, где находиться и куда направляться.

— Но можете передать вашим хозяевам в Бекле, — добавила тугинда, — когда владыка Шардик вновь обретет свою свободу, я обрету свою. И еще скажите Кельдереку, что он точно так же связан по рукам и ногам, пускай и воображает себя свободным, и однажды он это поймет.

С таким вот ответом посланницы и вернулись.

— Чертова сука! — выругался Гед-ла-Дан. — Да в таком ли она положении, чтобы пытаться скрывать свое угрюмое разочарование за наглыми речами, когда она явно не права, а мы явно правы? Я сдержу свое обещание, причем незамедлительно.

Гед-ла-Дан отсутствовал целый месяц, что стоило войску значительных тактических потерь в Лапане. Вернулся он без тугинды и ничего не стал объяснять, но в скором времени бароны выпытали у его слуг историю, превратившую генерала в посмешище. Оказалось, он предпринял две безуспешные попытки высадиться на остров. Оба раза при приближении к нему на Гед-ла-Дана и находившихся с ним людей нападало оцепенение, и челн уносило вниз по течению от Квизо. Во второй раз лодка налетела на скалу и затонула, и он со своими спутниками спасся только чудом. Сам генерал не испытывал недостатка ни в гордости, ни в храбрости, но для второй попытки ему пришлось взять новых гребцов, так как прежние решительно отказались плыть с ним. Кельдерек, с содроганием вспоминавший свое собственное ночное путешествие на Квизо, мог лишь дивиться упрямству барона. Вне всякого сомнения, оно дорого обошлось Гед-ла-Дану: на протяжении многих последующих месяцев он даже в полевых условиях шел на любые уловки, только бы не ночевать в одиночестве, и никогда больше не путешествовал по воде.

Не для того ли, чтоб хоть как-то искупить свою вину перед тугиндой, Кельдерек вел самую непритязательную жизнь, хранил целомудрие и предоставлял другим наслаждаться роскошью, по всеобщему мнению подобающей особе королевского звания? Он часто думал, что дело действительно в угрызениях совести, и в тысячный раз задавался вопросом: а мог ли он тогда как-нибудь помочь тугинде? Заступиться за нее значило бы выступить против Та-Коминиона. Но несмотря на свое глубокое уважение к верховной жрице, он горячо поддерживал Та-Коминиона и был готов пойти за ним в огонь и в воду. Суждения тугинды о божественном предназначении Шардика он никогда не понимал, а вот суждение Та-Коминиона казалось понятным. И все же в глубине души Кельдерек сознавал, что он просто хотел доказать Та-Коминиону свою смелость, когда связал судьбу с самой безнадежной войной из всех, что когда-либо выигрывались. Да, Кельдерек стал королем-жрецом Беклы, и теперь он вместо тугинды толковал волю Шардика. Однако какова истинная мера его понимания и в какой мере ортельгийцы обязаны своими успехами именно ему, как избраннику Шардика?

Мысли о тугинде неотвязно преследовали Кельдерека. Подобно тому как после нескольких лет супружества бездетная женщина не может избавиться от разочарования, о чем бы ни думала («Какое чудесное утро… но я бездетна» или «Завтра мы пойдем на праздник вина… но я бездетна»), так же и Кельдерек постоянно возвращался к воспоминанию, как он безмолвно стоял посреди дороги, глядя вслед тугинде, которую Та-Коминион уводил прочь со связанными руками. В отличие от него, эта женщина не знала сомнений: он обманывал себя, когда думал, что рано или поздно она согласится присоединиться к людям, удерживающим Шардика в плену в Бекле. Иногда Кельдерек был готов отречься от короны, возвратиться на Квизо и, подобно Нилите, умолять тугинду о прощении. Однако тогда он утратил бы и свою силу, и возможность продолжать поиски великого откровения, близость которого он порой явственно ощущал. Вдобавок Кельдерек подозревал, что, отважься он на такое путешествие, бароны покарают его смертью за предательство.

Единственное спасение он находил в общении с Шардиком. Здесь не было никаких незаслуженных наград в виде роскоши, лести, нижайших прошений, шепотных ночных наслаждений, богатства и преклонения — только одиночество, неведение и смертельная опасность. Пока Кельдерек служил владыке Шардику, в вечном страхе, в телесных и душевных муках, он, по крайней мере, не мог обвинять себя в том, что предал тугинду ради собственной выгоды. Иной раз король-жрец почти надеялся, что Шардик положит конец всем его страданиям, забрав у него жизнь, которую он постоянно предлагал. Но медведь напал на него лишь однажды: внезапно ударил лапой, когда он входил в клетку, и переломил ему левую руку, точно сухой прутик. От страшной боли Кельдерек лишился чувств, но Шельдра и Нита, стоявшие поодаль, мгновенно бросились к нему и оттащили прочь. Рука срослась криво, но действовать не перестала. Оставив без внимания мольбы девушек и предостережения баронов, Кельдерек снова начал подходить к Шардику, едва только оправился, но медведь никогда больше не проявлял агрессии. На самом деле он почти не реагировал на приближение Кельдерека — лишь приподнимал голову, словно желая убедиться, что это именно он, и никто иной, а потом снова опускал и продолжал неподвижно лежать на соломе, вялый и ко всему безучастный. Кельдерек вставал рядом с ним и молился, утешаясь мыслью, что, несмотря на все произошедшее, он по-прежнему остается единственным человеком, владеющим даром общения с божественным зверем. Это странное чувство безопасности и порождало в нем ужасные видения беспредельного одиночества — вместе с уверенностью, что он еще далек от цели, но в конечном счете Шардик непременно явит великое откровение.