Оксана Демченко - Плаванье великой черепахи

– Патрос не такой, – утешил Орлис.

– Знаю. Но прежние маэстро были куда как черны. И я служил им. Слепец дважды, глазами и душой, – сердито тряхнул головой Ёрра. – Чем я заслужил право снова видеть? Не лечи меня. Не желаю награды, ибо грешен и тьмою наполнен.

– Всего лишь упрямством, – проворчал эфрит.

– А хоть бы и так, – не стал спорить Ёрра.

Орлис задумчиво погладил Бафа по мягкому густому меху. Подмигнул жбрыху и очень серьезно кивнул. Сокрушенно вздохнул, еще более усиливая в восприятии спутника свое огорчение и неохотное согласие.

– Ну, дело твое, – напоказ надулся эфрит. – Тогда мы просто посидим рядом. И я займусь тем, о чем просила мама. Магия требует дисциплины. Я буду учиться концентрации.

– Учись, – согласился Ёрра.

– Ты потерпи, это скучно, но недолго, – пообещал эфрит. – Меня надолго не хватит.

Зрец рассмеялся и откинулся на подушки, прикрывая утомленные светом слезящиеся глаза. Свой отказ от зрения он полагал исключительной глупостью – и ничего не мог поделать с виной и порожденным ею упрямством. Раз кровь погибшего пленника не сохранила ему возможность видеть, не следует возвращать утраченное и теперь. Так он говорил себе день за днем. Находил в слепоте наказание – и своеобразное избавление от боли душевной.

Орлис сидел очень прямо и шептал незнакомые слова на своем родном наречии мягко, напевно, слитно. Не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Иногда ровный поток взбаламучивал Баф, решительно щелкая и посвистывая. Постепенно звуки усыпили Ёрру.

Эфрит коварно прищурился, кивнул жбрыху, мгновенно запрыгнувшему ему на колени. В его детском пока еще знании магии осталось немало пробелов. Концентрация к их числу не относилась. Чаще всего мама упоминала в числе главных бед унаследованную от нее же самонадеянность, готовность считать личное мнение наиболее правильным. Что делать, какой уж есть… Он решил вылечить Ёрру, и своего добьется.

– Что скажешь про глазное дно, Баф? – шепнул эфрит. – По-моему, не безнадежно. У него должно быть зрение. Как я полагаю, вся беда в развитии непрозрачной пленки. Может, травма глаз в молодости или последствия попадания всякой грязи во время этого их жуткого ритуала ослепления. Я так думаю, готовили смесь крови и воды в посуды, на дне которой имелся песок. Из нее же закапывали смесь в глаза.

– Ф-ф-ф-ф, – согласился жбрфх.

– И я говорю: дикари, надо им рассказать про обеззараживание, – кивнул Орлис. – Начнем с леди Аэри. Она неплохо разбирается в лечении. Умеет голосом очищать жидкости и поверхность лекарских ножей.

Жбрых вслушивался в звуки голоса приятеля и серьезно кивал. Он давно усвоил такой способ одобрения действий Орлиса. И, к огорчению окружающих, находил мудрыми и правильными любые глупости, совершаемые другом.

А еще участвовал в них азартно и в полную силу. Даже молодой жбрых из числа высших мазвов способен накапливать и обрабатывать магию активнее и полнее, чем любое другое существо или устройство. К тому же он заранее подстраивает поток под своего напарника, именно для его техники и стиля. Баф из сырой магии мира Дарлы выделял эдакий жидкий огонь, который опытные в опознании характера ампари обозначили бы как золотистый с оттенком багрянца: подвижный, озорной и в то же время полно и ровно контролируемый рассудком.

Сейчас Орлис брал активно, он не рискнул бы использовать столь тонкую и сложную магию без поддержки и настройки со стороны личного мазва. Конечно, он уже привык к непостижимой огромности резерва магии на Дарле и научился черпать бережно, но и теперь любая ошибка грозит бедой.

Снаружи заволновались стражники: карета слегка светилась, в оконцах плясали искристые огоньки бликов, хотя облако надежно укутало лик Адалора. Зорень дал сигнал прекратить движение, заглянул, охнул – и рискнул остаться внутри.

– Помощь не требуется? – уточнил он.

– Держи ему голову ровнее, – охотно отозвался эфрит. – И лучше бы нам пока не двигаться с места.

– Не двинемся, – заверил полусотник. – Что за дело ты затеял?

– Видишь, у него на глазах пленка.

– Бельмо, – упростил Зорень, приглядевшись. – Не так уж стар наш прорицатель. А вот – подкралась беда.

– Ее и убираю, – забормотал Орлис, нагибаясь над лицом спящего. – Почти готово. Интересно, какого у него цвета глаза, правда?

– Все зрецы, как я слышал, родом с севера, – прикинул Зорень. – Адалор дарует им силу провидеть. Светлые глаза. Может, даже зеленые с серебром. Далисийским мхом мы такие зовем. Потому что в предгорьях у моря растет зеленый мох. И отражается во взорах жителей тех мест.

– Угадал, – довольно отметил Орлис. – Смотри сам.

– И правда, – поразился Зорень, бережно укладывая зреца на диван. – Большое ты дело сделал, сын Адалора.

– Вот еще выдумал прозвище! – возмутился Орлис.

– Тебя так многие зовут, кто твоего папу видел, – улыбнулся воин. – Теперь вовсе не отопрешься. И карета у нас светится, и зрец, того и гляди, начет видеть. Хорошо быть грифским сыном! Самое интересное дело Варза доверил именно мне.

– Что ж он тебя в тысячники не произвел? – прищурился Орлис.

– Время у нас довольно мирное. На сотни дружину считаем. Ближнюю, – чуть помолчав, добавил Зорень. – К тому же я сам не захотел. В войско отправляться – значит, жить в степи у Алых гор. Я провел там четыре зимы, и довольно.

Он сокрушенно вздохнул и смолк, укутывая зреца в теплое одеяло. В душе Зорень ругал себя за излишнее увлечение воинскими играми. Тысячник… Как же, была такая мечта. Не уехал бы в погоню за ней из летнего терема доброй грифьи Берны, послушался бы темной тревоги, накопившейся на сердце, глядишь, и уцелел бы молодой гриф на той злополучной охоте. Кто ему готовил коня? Кто скакал рядом? Ближние. Двоих он позже сам приволок к отцу в подвалы. Выследил, поймал и доставил. Вопреки прежнему своему отвращению к пыткам, остался, чтобы жадно выслушивать их откровения. Он был уверен, что юноша упал под копыта не случайно. Жаль, сказали предатели мало: словно им укоротили память. Зорень не унялся, уехал искать иные свидетельства. А когда вернулся с ответом, в покоях грифа уже сидел странный ребенок – Орлис. И один из устроителей заговора, служитель храма, хрипел, признаваясь в содеянном утратившим силу голосом. Теперь южными соседями Загорья займется брат. Он рожден для дворцовых интриг. Не погнушается прибегнуть к самым грязным способам, чтобы в грифстве Шэльс вспомнили: те, кто зарится на степи за каналом, долго не живут. Как дышать, отравив жизнь соседям? Как в глаза им глянуть? Как прощения у богов вымолить? А коли не стало у грифов юга своей совести – брат позаботится, чтобы дыхание им перехватило тонким скользким шнуром.