Аллан Коул - Когда боги спали

Бинер потемнел лицом, вспомнив что-то больное. Затем встряхнулся и продемонстрировал в ухмылке широкие зубы.

— Одно время мел подмостки и выполнял другую грязную работу. И вот однажды над нашим городом появился воздушный корабль, играла музыка, и сверху на нас смотрели люди подобно богам и богиням. Они всех звали за собой. Я сразу же заболел цирком, увидев первое представление. Я умолял Мефидию испытать меня. Она дала мне такой шанс, и с тех пор я с нею. Вот уже пятнадцать лет. Даже это имя — Бинер — дала мне она, в честь карабинов, которые нас держат. Она объяснила, что так же зависит от меня, как и мы от карабинов.

Хотя история жизни Бинера отличалась от историй других актеров, Сафар скоро уяснил, что у них всех есть нечто общее: оказавшись изгоями общества, они создали свое. И дала им этот шанс Мефидия, оказавшись рядом в нужное время, чтобы спасти от существования в той жалкой жизни.

— Если бы не Мефидия, — сказал однажды Каиро, — я так бы и прозябал в своей деревне. — Каиро был как раз тем акробатом, с отделяющейся головой. — Или меня забили бы камнями. Парни гонялись за мной. А если я прятался в доме, они швыряли камни в стекла. И тогда моя мамаша вышвырнула меня на улицу, решив, что пусть лучше меня забьют, чем разнесут дом.

Рабик и Илги — заклинатель змей и змея — кочевали по временным циркам, пока их не отыскала Мефидия. У них как раз возникли разногласия с владельцем цирка — их выгнали, оставив на обочине дороги, ведущей в никуда.

— У нас не было даже медяка на покупку самой маленькой мышки для моего еженедельного обеда, — говорил Илги своим странным мелодичным голосом.

Илги был змеей с человеческим лицом. Он же являлся и душой их номера, и вообще «мозгами на двоих». Рабик, в своем тюрбане и набедренной повязке, представлял собой безмятежное существо, пребывавшее в покое там, где его сажали или ставили. Лишь Илги мог с ним общаться и как-то подталкивать к действиям.

— Он прекрасно играет на дудочках, — сказал Илги. — Хоть и бедняга, и не соображает ничего, но все же он больше музыкант, чем я — человек.

Мефидия спасла женщину-дракона Арлен, когда за ней гналась разъяренная толпа.

— Я спала себе в тенечке и во сне выпустила язычок пламени. А город возьми и загорись. — Арлен вытерла глаза, всплакнув над воспоминанием. — Все произосло случайно, — сказала она. — Я говорила «извините». Но они и слысать не хотели.

Арлен понятия не имела, кто она и откуда.

— Я думаю, папаса выронил меня, когда перелетал в другое гнездо, — сказала она. — Меня отыскала зена одного фермера. И вырастила, как зверюску. А затем я стала подрастать, начались всякие случайности, и муз ее выгнал меня с фермы.

Мефидия, в отличие от остальных, не проявляла такой откровенности. Хотя она и не отказывалась отвечать на любые вопросы Сафара, ответы ее дразнящим образом уходили в сторону от сути вопроса. Об ее жизни можно было только гадать по случайно брошенным намекам.

Много позже, когда Сафар стал ее любовником, он частенько упрекал ее в том, что она скрывает прошлое.

Мефидию это забавляло.

— Я была рождена таинственной женщиной, мой милый, — говорила она. — И эту роль я исполняла всю свою жизнь. С каждым прошедшим годом эта таинственность становится все глубже.

Она зашевелилась в его объятиях, прижимаясь к нему своим мягким телом.

— Кроме того, — сказала она, — я боюсь, что, узнав все, ты разочаруешься. А что, если я всего лишь обычная крестьянская девушка, сбежавшая с первым возлюбленным? Или молодая горожанка, бросившая старого толстого мужа?

Сафар на минуту задумался, затем сказал:

— Нет, в этих образах я тебя не могу представить. Ты никогда не была обычной, Мефидия. Уж в этом я уверен.

— Вот как, милый? — пробормотала она. Мефидия стала покрывать поцелуями его шею. — Ты… действительно… действительно… так уж… уверен? — Она добралась до его губ и замолчала.

Они занялись любовью, после чего она казалась Сафару еще таинственнее. Восхитительно таинственной. И он тут же пришел к выводу, что, наверное, она права, играя эту роль.

Что он знал наверняка, так это то, что силы воли ей не занимать и она является настоящим лидером, за которым охотно идут остальные. К тому же Мефидия была колдуньей.

Сафар ощутил это сразу, как только окончательно поправился. В ней ощущалось нечто большее, чем обычное женское обаяние. Вокруг нее начинали вращаться небольшие энергетические смерчи, заставляя подниматься дыбом волосы на руках Сафара. А глубоко в ее миндалевидных глазах вспыхивали магические искорки, когда туда проникал свет.

Он ничего не говорил о собственных способностях в основном потому, что не знал, как она отреагирует. Вдруг воспылает ревностью подобно Умурхану? Но еще и потому, что он ощутил сильнейшее потрясение после опыта в Валарии и поклялся обратиться к магической стороне своей сути лишь после того, как окончательно поправится.

Очевидно, то же самое ощущал и Гундара. Маленький Фаворит замолчал надолго. Поначалу Сафар решил, что так на него и его близнеца повлияло пребывание в пустыне. И время от времени Сафар доставал из кошеля каменную черепашку и осматривал ее. Идол оставался холодным на ощупь, но легкое присутствие магии вокруг ощущалось. Он подумывал о том, чтобы вызвать Гундара и спросить, не нуждается ли тот в чем, но потом решил, что само заклинание вызова может пагубно отразиться на маленьком Фаворите. Так что пусть отдыхает и сам себя исцеляет.

Однажды рано утром, спустя несколько недель после выздоровления, Сафар проснулся от громкой музыки и от возбужденных голосов. Он выбрался из маленькой кладовой, где устроил себе холостяцкую каюту, протер глаза и стал выяснять, что происходит.

Воздушный корабль гудел от активной деятельности. Экипаж вытаскивал из кладовых сундуки с оборудованием и приспособлениями. Актеры труппы разминались и тренировались, повторяя свои номера.

Музыку наигрывал Рабик, сидящий скрестив ноги посреди палубы. Он играл на странном инструменте, состоящем из ряда соединенных трубочек разной длины. Дуя в трубочки, Рабик пальцами нажимал на клапаны. И эти трубочки звучали как целый оркестр из труб, барабанов, струнных и флейт. Илги, обмотавшись кольцами вокруг его шеи, приподняв над его тюрбаном голову почти на три фута, время от времени раскачивался в такт музыке.

Каиро упражнялся в ходьбе по канату, изредка делая вид, что падает. Выпрямляясь, он ронял голову. Затем подхватывал ее, вскрикивая от страха, и вновь водружал на плечи.

Арлен, настолько взволнованная, что даже забыла одеться, нагишом носилась по палубе и вопила: