Сергей Смирнов - Цареградский оборотень. Книга первая

— Таким чином жених к закату только успеет пирог из-за леса понюхать, — оборвал его Лучин. — Сразу ты верно угадал, сват, только потом в своем уме заплутал. Свадьба пойдет обратным чином — так и будет. Сначала — постеля мягкая с молодыми, потом — пир горой, а уж успеешь ли ты, сват, после пира к закату с той стороны к воротам на коне подъехать — там видно будет.

«Скор князь Лучин! — признал Стимар. — Даже скорее, чем хитер.»

А Броге, своему тайному побратиму, он сказал:

— Ты, мой сват, оказался, видать, торопливей женихова слова. Уж на что Лучиновы скоры — но даже их обогнал.

Князь Лучин приподнял правую бровь, посветил себе зарею, чтобы понять слова пленного жениха, но не понял. А Брога как будто и вправду поумнел скорее, чем краснеют щеки на холоду. Он глянул на княжича так быстро, что этим взглядом можно было догнать и схватить ту, уже отпущенную тетиву, — и сразу разгадал слова Стимара. В тот же миг он сбил с ног двух радимичей — одного навзничь, другого ничком — и пустился бежать к открытым воротам, чтобы все стало опять, как было перед началом торга между северским княжичем и радимическим князем по поводу свадьбы, и чтоб она заново осталась без свата. А без свата ее и быть не могло никакой — хоть налицо, хоть наизнанку.

Убегая, скакал слобожанин и вправо, и влево, зная радимичей, как лучших стрелков, но все же не успел их обмануть. Пока двое ушибленных вставали, двое других пустили вдогон Броге не по очереди, а враз — острие к острию — две стрелы. Одну справа, другую слева. Одна стрела, догоняя Брогу, пробила ему левую пятку, другая, перегоняя — правый носок. Замер Брога в одном полном шаге и ткнулся носом в дорогу прямо посреди ворот, между распахнутых створок.

Княжич грустно вздохнул, но лишь на один тот вздох и дал себе волю пригорюниться.

«Ничего, Брога, — сказал он про себя своем тайному побратиму. — Раз дважды не вышло, значит на третий раз уйдем от шустрых радимичей запросто. Следа разглядеть не успеют.»

Брогу, между тем, радимичи приминали и укатывали, вязали и скручивали, потом приподняли, как большой сноп, и унесли прочь от северского княжича, но не за пределы кремника: где-то поблизости хлопнула крышка — то ли сундука, то ли погреба.

— Сват есть, ветром не унесло, — утвердил довольный Лучин. — Твое слово в силе, княжич. Погоди — не беги сам. А то потом пожалеешь, что связали и поверх невесты силком положили.

Тут он махнул стаей зябликов, разлетевшихся у него из рукавов, и в княжьих хоромах сразу завертелся вихрь.

Не успел Стимар моргнуть, как вокруг него и около пронесся тем вихрем весь род Лучинов, за вычетом лишь невест, дочерей князя Лучина.

Вместе с чужим родом пронеслись вкруговую княжича два топора, семь пшеничных снопов, а следом — белое обыденное покрывало.

«Не для ворот», — догадался княжич, когда то белое, как глоток холодного молока застило на миг светлый день.

В одно мгновение радимичи срубили топорами с широкой столешницы все кувшины и братины, успевшие пустить в нее корни так же быстро, как и все, что росло, женилось и приносило приплод до заката у скорых Лучиновых, а потом замирало, дыханием и кровью в жилах пережидая стремительное переклятье до нового рассвета. Остались на столе только низенькие, гладкие пеньки. Но и пеньки не стали бы мешать молодым, потому что радимичи сразу покрыли стол долгими, вдвое длиннее обычных, снопами пшеницы. Пшеница же у Лучиновых была долгой потому, что всегда старалась перерасти до заката свою тень.

Сверху на снопы и легло белое покрывало.

— Пора, княжич, тебе выбирать, — сказал князь Лучин, которому вихрь раздул бороду на все четыре стороны света.

Он собрал зябликов обратно в рукава, а вся его родова покинула горницу и ушла в подклеть, из года в год прораставшую в землю всю глубже и глубже вроде пустотелого морковного корня.

— Вот тебе, княжич, брачное ложе, — указал князь на былую столешницу. — Шершням мы дупло заткнули — они не смогут унести твое желание, как полевой вихрь уносит пыль и семена. Ведь у вихря нет спины, а потому пыльная дорога и цветы после него все равно остаются на своих местах. Помни реченное. Я дал слово отпустить тебя на закате. Ты дал слово оставить до заката в моем роде свое семя. Не удержишь своего слова — я по своей воле отпущу из рук свое. С недавних пор отпустить слово стало куда легче, чем отпустить семя. Потому что умерли великие воины.

— Пусть и твои слова, князь, не станут длиннее моей дороги, — ответил княжич, вовсе не испугавшись и не уронив от испуга на чужую землю припасенного в кулаке обмана.

Тут ему под ноги вдруг потянуло сыростью. Обернувшись на запад он увидел каждым глазом сразу всех трех дочерей князя, покрытых одним платом, с которого стекала к столу-постели холодная дымка. Вышли невесты из той самой двери, что только и оставалась запертой до сего времени.

«Живые ли все?»- усомнился княжич, поежившись от рассветного холода, хотя на всех славянских землях уже переваливало за полдень.

— Нынче я сберегал своих дочерей вместе с утренним туманом, — предупредил князь. — Оттого все мои дочери остались на один день моложе. Так они вернее зачнут, ибо твое семя сохранится в их лоне два полных дня, а не один, как бывает у всех инородцев.

— Никак всех трех отдаешь мне разом, князь?! — удивился Стимар не столько щедроте Лучина, сколько своей прозорливости. — Или же хоть по часу на перемену между свадьбами оставишь?

— Неужто сам не успеешь управиться до заката, княжич? — в ответ хитро подмигнул своим колючим месяцем князь Лучин. — Неужто тебе силу твою собирать заново дольше, чем женщине вязать сноп?

От колючего месяца Стимар заморгал, будто ему сразу в оба глаза вонзились остриями упавшие в них ресницы, но свой замысел вовсе не проморгал. Он твердо решил, что не оставит в Лучиновом роду радимичей своего семени — ни в трех княжеских дочерях, ни в одной, а во что бы то ни стало унесет за Лучиновы межи и будет таить от всех свое семя до тех пор, пока не вернется по самой короткой дороге в Царьград и не отыщет виновного, не очистится от чужой тени, которую его род принял за волкодлака. Княжич опасался, что его семя до тех пор будет подобно оседающей на чистую воду саже.

— Пускай тогда твои дочери и станут вязать по очереди снопы, а начнет старшая, — хитро предложил он. — Как старшая закончит, так я с ней и сочетаюсь. А младшие пускай торопятся вдогонку. Вот и поглядим тогда, кто из нас скорее окажется.

В Царьграде один служивший во дворце македонский коновал однажды, забывшись во хмелю, поведал Стимару великую тайну, которую наяву знают только коновалы, а во сне — все гончары. Если женщина только что вязала сноп, толкла пестиком в ступе или держала в руках еще горячий, с обжига, кувшин, то пока ее руки не остыли, она всегда — если ее в эти мгновения обнимает мужчина — она всегда в эти мгновения чувствует входящую в ее лоно силу, даже если туда еще не вошла плоть.