Пол Хофман - Левая Рука Бога

И это тоже глубоко проникало ей в душу — конечно, наряду со странной властью, которую обретал над ней Кейл: ей нравилась его мощная мускулатура и даже запах пота, выступавшего на коже, когда он бегал, метал, догонял и при этом смеялся.

Однажды после часового отсутствия Кейла Арбелла велела Рибе привести его. Пока она тщательно прихорашивалась в спальне, чтобы выглядеть небрежно красивой, Кейл ждал в гостиной. Поскольку ему впервые представилась возможность остаться одному и спокойно осмотреться, он начал систематически изучать все вокруг, от книг на столе до ковров и огромного портрета супружеской четы, доминировавшего над всем, что находилось в комнате. Его-то он пристально и разглядывал, когда вошла Арбелла и, остановившись у него за спиной, сказала:

— Это мой прадед со своей второй женой. Из-за них разразился грандиозный скандал, потому что они были по-настоящему влюблены друг в друга.

Кейл хотел было спросить, почему именно их портрет она повесила у себя в гостиной, но Арбелла поспешно сменила тему:

— Я хотела поблагодарить тебя за все, что ты сделал для Саймона, — произнесла она застенчиво и мягко.

Кейл не ответил, потому что не знал, что сказать, — ведь впервые с момента их встречи предмет его смущенного обожания говорил с ним так ласково, — и потому, что был наповал сражен любовью.

— Я имею в виду, что видела сегодня, как вы играете в свою игру. Саймон был так счастлив, что есть люди, с которыми… — она чуть было не сказала «он может поиграть», но сообразила, что этот юноша, который был способен и на жестокость, и на доброту, может неправильно ее понять, — которые к нему по-дружески расположены, — закончила она после заминки. — Я чрезвычайно тебе признательна.

Кейлу очень понравилась ее интонация.

— Не за что, — ответил он. — Саймон быстро все схватывает, если ему объяснить. Мы сделаем из него железного… — Уже произнося это, он понял, что говорит не совсем то, что нужно, и добавил: — Я хотел сказать: мы научим его, как постоять за себя.

— Но вы не собираетесь учить его чему-то слишком опасному? — всполошилась Арбелла.

— Мы не будем учить его убивать, если тебя это беспокоит.

— Прости, — сказала она, удрученная тем, что снова обидела его. — Я не хотела показаться грубой.

Но Кейл уже не был так болезненно чувствителен по отношению к ней, поскольку видел значительное потепление с ее стороны.

— Да нет, все в порядке. Ты прости, что я был так обидчив. ИдрисПукке всегда напоминает мне, что я всего лишь хулиган и должен следить за своим поведением, когда общаюсь с воспитанными людьми.

— Да неужели он прямо так и говорит? — рассмеялась она.

— Конечно. Он не слишком церемонится со мной, когда речь заходит о моей чувствительной стороне.

— А она у тебя есть?

— Не знаю. Думаешь, хорошо ее иметь?

— Думаю, прекрасно.

— Ну, тогда я постараюсь, хотя не знаю как. Может, ты могла бы меня одергивать, когда я веду себя как хулиган?

— Боюсь, мне будет слишком страшно, — ответила она, томно моргая.

Он расхохотался:

— Знаю, все думают, что я не более добродушен, чем хорек, но больше я не собираюсь никого убивать только за то, что меня назвали головорезом.

— О, в тебе так много хорошего, — сказала она, продолжая трепетать ресницами.

— Но все равно я головорез?

— Вот, опять ты становишься излишне обидчивым.

— Знаешь, вот ты меня отчитала, и я никого не буду убивать, и вообще буду стараться стать лучше.

Она улыбнулась, он засмеялся в ответ и сделал еще один шаг в самую глубину ее смятенного сердца.

Кляйст учил Саймона и Коолхауса оперять стрелы гусиными перьями. После третьей неудачной попытки Саймон так разъярился, что сломал стрелу и швырнул обломки через всю комнату. Кляйст спокойно посмотрел на него и знаком велел Коолхаусу перевести:

— Еще раз так сделаешь, Саймон, и я тебе заеду сапогом прямо в дупу.

— В дупу? — переспросил Коолхаус, желая показать, сколь омерзительна ему любая грубость, даже непонятная.

— Ты ведь очень умный, вот и разберись, что это значит.

— Угадай, что я нашел внизу, в подвале? — сказал Смутный Генри, входя в комнату с таким видом, будто кто-то намазал его кусок хлеба маслом и джемом.

— Откуда, черт возьми, мне знать, что ты нашел в подвале? — ответил сидевший за столом Кляйст, поднимая голову.

Но Смутный Генри не позволил ему сбить свой восторг.

— Идем, сам увидишь.

Он так бурно радовался, что Кляйсту стало интересно. Генри повел их в подвальный этаж палаццо, а там — по коридору, становившемуся чем дальше, тем темней, к маленькой двери, которую не без труда открыл. Через высокое створное окно в помещение за дверью проникало достаточно света.

— Я как-то разговорился с одним старым солдатом, — рассказывал на ходу Смутный Генри, — он мне рассказывал свои военные истории — кстати, весьма интересные — и между прочим упомянул, что пять лет назад участвовал в поисковой экспедиции в Коросте. Они там гонялись за Мужиками и наткнулись на боевой Джаггернаут Искупителей, который отстал от основного обоза. Возле Джаггернаута стояли всего два Искупителя, которым они велели убираться, а сам джаггернаут — конфисковали.

Генри подошел к чему-то, накрытому брезентом, и приподнял один край. Под брезентом лежала куча реликвий: священные виселицы разных размеров, сделанные из дерева и металла, статуэтки святой Сестры Повешенного Искупителя, почерневшие пальцы ног и рук всяких мучеников, хранившиеся в маленьких изящно украшенных шкатулках-реликвариях, а в одной лежал даже нос, по крайней мере, Смутный Генри решил, что это нос, хотя по прошествии семисот лет трудно было сказать наверняка. Была там правая рука святого Стефана Венгерского и даже отлично сохранившееся сердце.

Коолхаус взглянул на Смутного Генри:

— Что это все такое? Я не понимаю.

Смутный Генри взял в руки маленькую, заполненную на три четверти бутылочку и прочел наклейку:

— Это «священное масло, выступившее на поверхности гроба святой Вальбурги».

Кляйст начал терять терпение, к тому же вся эта куча реликвий будила в нем дурные воспоминания.

— Надеюсь, ты привел нас сюда не для того, чтобы показать этот хлам?

— Нет, — ответил Генри и перешел к куче размером поменьше, тоже накрытой брезентом, который он сдернул одним движением, как факир сдергивает шелковый платок, чтобы продемонстрировать кульминацию фокуса, — неделей раньше он видел такое представление в палаццо.

Кляйст засмеялся:

— А, это другое дело, по крайней мере, теперь и ты хоть на что-то сгодишься, — сказал он.