Елизавета Дворецкая - Чары колдуньи

— Убили… убили их… — Доброгнев вдруг перестал рваться, всхлипнул и обернулся к старой княгине: — Матушка… одни мы…

Княгиня поспешно обняла его; долговязому Доброгневу пришлось согнуться почти вдвое, чтобы припасть к ее груди, но мать есть мать, и, ощутив себя наконец в ее объятиях, он разом забыл, что он мужчина и последний деревлянский князь, и разрыдался.

И тогда до всех вокруг дошло привезенное им известие. Теперь те, кто не увидел рядом с ним своих мужей, отцов и братьев, поняли, что могут не увидеть их больше никогда; что князья убиты, что войско полян и руси вот-вот будет здесь… Мер-Дуб зашатался над Деревлянью и грозил рухнуть. Со всех сторон разом поднялись вопли и плач.

Ведица обвела толпу безумным взглядом, коротко вскрикнула, открыла рот, намереваясь издать вопль, который сотрясет даже палаты богов, — но беззвучно закрыла его и повалилась наземь рядом с Дивляной. Второй раз за такой короткий промежуток времени она получила весть о смерти близкого человека — сперва брата, а теперь и мужа.

И только одна женщина в святилище сохраняла спокойствие. Незвана, прислонившись к резному столбу ворот, оглядывала кричащую толпу, будто Марена, озирающая поле битвы — свой пиршественный стол.

Дивляна не помнила, как вернулась со Святой горы на княжий двор. Очнулась она в той же бане, где рожала, — и снова при ней были Елинь Святославна, Снегуля, и, к счастью, здесь же оказались дети. Она и опомнилась от плача Некшини, которого пора было кормить. Да и Славуня с ревом тянула ее за рубаху, не понимая, что с матерью и почему все эти люди бегают, кричат, плачут… Старая воеводша унимала девочку, а Снегуля прилипла к крошечному окошку бани, пытаясь разобрать, что происходит снаружи.

— Что такое? — Дивляна дрожащей рукой засунула под повой выбившиеся пряди. Рядом стоял ковшик с водой, и она жадно отпила.

— Плохи наши дела, голубка. — Елинь Святославна покачала головой. — Попали мы с тобой, как куры в щип[17]. — Не на нас перевесы ставили, а головы как бы нам не свернули. Едва отбила я тебя у синца этого, у князя молодого. Едва не придушил, проклятый. Будто мы виноваты! Будто ты своей волей сюда прибыла!

— Я и в Киев-то не своей волей прибыла, — устало произнесла Дивляна, хотя за все четыре года ни разу не поминала об этом. — Будто знала — не будет мне счастья за Аскольдом.

— Теперь уж не о счастье, а о жизни речь идет. — Старуха опять покачала головой, и Дивляна отметила, что ни разу еще не видела на лице бодрой, неробкой женщины такого отчаянного выражения. — Князь Доброгнев требует… — Она запнулась, но все же пересилила себя и продолжила: — Говорит, дескать, жертва нужна… Перуну, чтобы спас… И отцу своему с братом, что не получат у полян погребения… Дескать, княжья кровь их у Марены выкупит и в Сваргу путь откроет… А на деле просто отомстить хочет тому, до кого руки дотянулись. И меня, старую, поди, на краду уложит! Да мне-то что! Я свое пожила! Тебя мне жалко, деточек…

Дивляна постепенно приходила в себя, в мыслях прояснялось. Она понимала, что хочет ей сказать старая воеводша. И ум лихорадочно искал выход: она думала о детях.

— И что? — Она взглянула на старуху. — Что народ?

— На народ вся наша надежда. Им князей-то жалко, да себя-то жальче. Как узнали, что кривичи за тобой приходили, так и у них самих чуть до драки не дошло. Змеища эта говорила: дескать, хочет Марена в жертву всю семью Аскольдову, тогда отступится от деревлян. Да те не дураки: говорят, Марене их отдать всегда успеем, не предложить ли кривичам сперва? Если княгиня Аскольдова им нужна, может, возьмут ее да уйдут? Сама княгиня старая за это стоит: мужа и сына не воротишь, а чем она себе, да невесткам, да внукам теперь жизнь выкупит, если не тобой? Не нами?

— Выкупит? У кого?

— У того, кто придет за тобой. Не то русь, не то кривичи. Ждут их сюда со дня на день. Они хоть и земли этой не знают, да на реках не заблудишься — полона взяли довольно, найдут и проводников. Скоро будут под Коростенем. И нам только за то и надо богов молить, чтобы не сотворили над нами чего, пока они подойдут.

На гранитных кручах над Ужей все пришло в смятение. Одни бежали из Коростеня в лес, надеясь, что там враги не найдут, другие им навстречу торопились из весей в город, веря, что за стенами надежнее. Но что проку в стенах, если здесь остались одни женщины с детьми да старики, а почти всех мужчин князь Мстислав увлек с собой в победоносный, как казалось, поход на Киев? Стены стенами, но все сходились на том, что осады и приступа не выдержать. Мало кто хотя бы вслух утверждал обратное. Над кручами висели вопли и плач: одни причитали по покойникам, другие — так, от страха.

Целыми днями пленницы слышали эти вопли. Подглядывая в окошко, Снегуля доносила, что вокруг бани с утра до ночи слоняются бабы и мужики. Лица странные, чего хотят, непонятно: не то умолять Огнедеву о спасении, не то поджечь…

Старая княгиня Боронислава весь день ходила по Коростеню, утешая баб, и сама заливалась слезами по мужу и сыну. Молодая княгиня держалась получше: ее муж вернулся живым, дети были при ней. Именно она собирала старейшин и остатки дружины, раздумывая, что можно сделать, как защитить себя? Доброгнев держал совет только с одним человеком — с Незваной. Та бегала по городу оживленная, какой ее никогда тут не видели, но этому и не удивлялись — разлитые вокруг смерть и горе питали служительницу Марены и наполняли силами. Раньше Доброгнев недолюбливал ее и не одобрял намерений отца держать при себе пришлую колдунью, но теперь и сам видел в ней свою главную надежду. Никто не знал, о чем они тайком совещаются.

Ведица не показывалась, ее голос в общем хоре не раздавался, и это было хуже всего. Дивляна и Елинь Святославна боялись, как бы от всего пережитого молодуха не помешалась. Пять лет она ждала этого замужества, и за три месяца замужней жизни потеряла все, что имела!

Иногда Дивляна сама подходила к крошечному окошку и выглядывала в белый свет, но видела отсюда только стену коровника с пыльными лопухами да пару навозных луж. Если Незвана победит, то в последний раз их выведут отсюда на Святую гору — и перережут горло на том камне, куда она всего пару дней назад возлагала огромный праздничный каравай, за которым они втроем с Чтиславой и Ведицей прятались и спрашивали, не видно ли их. А народ так же дружно отвечал: нет, не видно! А теперь…

Жизнь ее повисла на волоске. Однажды с ней уже было нечто подобное — четыре с лишним года назад, когда она бежала из дома с Вольгой. Будто и впрямь знала, что задуманное родителями киевское замужество не принесет ей ничего, кроме горя. Как и тогда, Дивляна оторвалась от рода, не знала, кто и что она теперь, запуталась в своих надеждах и желаниях, не видела никакого будущего. Тогда она думала, что лучше ей умереть, — и теперь приходило в голову, что если ценой ее головы все успокоится и война прекратится, то она, правнучка волховских и ильмерских дев, уходивших к Ящеру ради блага всего племени, согласится на это.