Михаил Чулков - Пересмешник, или Славенские сказки

Она будет опочивать тогда, навзничь свесив одну руку с постели, в которой держать будет серебряный шар, а под рукою у нее поставлено будет на полу большое блюдо из такого же металла. Итак, должно к ней приближиться весьма осторожно, снять с мизинца ее перстень, не касаяся к шару, который она держит в той же руке, не уронить его в поставленное к тому блюдо и всеми силами стараться надобно, чтобы она сего не чувствовала и не проснулась; а когда услышит, то все сделанные тобою великие дела будут ничто и ты никак не можешь избежать своей погибели.

Сие, мне кажется, никак невозможно, — продолжала Тризла, — и думаю, что не сыщется ни один такой смертный, который бы мог произвести сие дело с такою великою осторожностию; всякий, приступая к сему, устрашится, а робость воспрепятствует ему исполнить намерение сие похвально. Если же оное удастся, то, вздев ее перстень на свой мизинец, идти далее по покоям; дверей не должно отворять тою рукою, на которой надет перстень; ибо как скоро прикоснешься им к чему-нибудь из сего здания, то оно в одну минуту все рассыплется.

В первом покое уставлены стены и потолок человеческими головами, которые изображают зевание, и все они находятся в таком положении. Сию комнату пробежать надобно весьма поспешно, и должно стараться, чтоб не зевнуть ни одного разу, ибо везде предстоит тебе погибель.

Во втором покое найдешь ты множество людей, которые по всей комнате сидя в креслах засыпают; как скоро в оный вступишь, то начнет морить тебя смертельный сон, и такой смертельный сон, и такой сильный, что, кажется, потеряешь все свои чувства. Тут надобно пробежать еще скорее, всеми силами стараться должно, чтоб не задеть никого и не помешать их спокойствию.

В третьей комнате увидишь ты весьма покойную кровать, подле которой находится статуя, изображающая жребий: она держит в руках своих закрытую книгу, и кажется, как хочет оную раскрыть; на сей кровати должен ты успокоиться и тут увидишь сон, который откроет тебе окончание сего похвального предприятия; что же оный будет значить, того мне открыть тебе невозможно, и об нем сведает только один тот, кому здесь назначено быть. Тогда будет он весьма счастлив, а я получу конец жизни моей и неизъясненного сего мучения. Придет благополучие тех людей, которые до сего времени изнуряемы были различною тяготою и которые невинно стонали под жестоким бременем варварского поколения; а оных находится целое государство.

Аскалон слушал сие повествование с великим вниманием и думал было употребить себя к тому, чтоб избавить Тризлу от сего мучения; но великие невозможности и отречение его духа были причиною тому, что он принужден был оставить намерение свое поневоле; а если бы согласился на сие демон и перенес Аскалона на остров, то бы, конечно, потерял он тут свою жизнь: ибо не с таким разумом и не с такою храбростию, каковы имел в себе Аскалон, должно было предприять сие дело. Сверх же того сей неистовый человек не искал своей славы, но искал всегда погибели человеческой: ибо родился он под злою планетою и от самого младенчества определил себя вредом всему смертному племени.

Он препроводил с Тризлою целые сутки, спрашивал ее о причине ее мучения, чего, однако, она ему не объявила и сказывала, что приказано ей таить ото всех. И когда прилетели к ней птицы и начали, по обыкновению, терзать ее груди, Аскалон озлился чрезвычайно на презренных сих тварей и хотел убить их из пращи, но демон говорил ему из воды, чтобы оставил он пагубное сие предприятие, ежели не хочет быть тут же прикован к горе и претерпевать равное мучение с Тризлою.

Тогда неистовый Аскалон пришел сам в себя и рассмотрел, что предприятие его не разумно. И так оставил он злую Тризлу без всякого сожаления и, севши опять на превращенного дельфина, приказал плыть ему к твердой земле, и там намерен был хотя и поневоле, однако расставаться с ним навеки.

Дух, не желая больше медлить, поплыл весьма поспешно на северную сторону Варяжского моря; волны уступали его стремлению, ветры не мешали продолжать путь. Спокойное море принесло их весьма скоро к несчастливым берегам города Хотыня, которым обладали тогда варвары, кои поклонялися луне, и оттого сей народ назывался лунатиками.

Хотынь стоял на самом берегу моря при устье великой реки, которая именовалася Рвань. За три версты от города построена была в море высокая башня, которые называлися, по старинному обыкновению, фарос: на них во время темной ночи горели фонари для лучшего плавания кораблей; но сия построена была для другого случая, а именно: находилася на ней многочисленная стража для усмотрения человека, долженствующего приехать к ним на дельфине; и когда Аскалон показался в их глаза, тогда на башне и потом во всем городе сделалася великая тревога.

Все жители города бежали на берег, и что казалось весьма чудно Аскалону, так то, что некоторые из них плакали весьма отчаянно, рвали на себе волосы и терзали свое тело, а другие бежали с великою радостию, подымали руки к небу и благодарили сжалившихся над ними богов. Сия чудная и неожидаемая встреча привела его в великое сомнение; он не знал, как растолковать сей народный поступок, чего ради спрашивал у своего духа причины оному, но тот отвечал ему, что он того не знает, и при сем слове, спустив его на берег и взяв у него перстень, потонул в водах морских, прикрывшись теми волнами, которые произвел он сам скорым стремлением от берега.

Как скоро Аскалон выступил на берег, то множество воинов окружили его тотчас и, обобрав саблю, шлем, пращу и кинжал, повели прямо в страшную и невоображаемую темницу и там заключили его одного.

Что ж должно было думать Аскалону о сем приключении? Он привык сам мучить и поступать тирански со всеми смертными, но теперь находится в жестокой неволе, не зная ни вины, ни преступления, — одним словом, не понимая совсем своего рока и не ведая никакой к тому причины. Ночь препроводил он в глубоких рассуждениях; однако не думал о том, что, может быть, боги, перестав терпеть его беззаконию, определили наказать, ибо сего ему никогда в голову не приходило.

Когда же начал показываться в городе день, но жители оного все еще тогда спали, пришед множество воинов, взяли Аскалона из темницы и повели во дворец к государю. И когда ввели его в залу, то увидел он великое собрание жрецов, министров и прочего господства, которые осматривали его все весьма жадными глазами. Потом когда вышел в сие собрание государь, то приказано было спрашивать у Аскалона, какого он роду, где его отечество, с каким намерением приехал в их город, для чего путешествовал на дельфине и какую имел к тому причину?

Когда приступил к нему с сими вопросами переводчик, ибо лунатики говорили не славянским языком, тогда Аскалон, не изготовясь совсем к тому и досадуя весьма много на превращение своей судьбины, отвечал ему о себе такую нелепость, что все собрание или должны были отпращиться его ответов, или смеяться оным, ежели бы они действительно знали помешательство его разума; и как услышал государь, что истины от Аскалона узнать ему никоим образом не можно, то определил так, чтоб бросить его в темницу и там уморить голодом. Сие объявил ему переводчик.