Александр Байбородин - Урук-хай, или Путешествие Туда…

– Ничего не понимаю, – сознался я. – Как это так получиться может?

– Это показывать надо, – пожал плечами огхр. – Мне на пальцах не объяснить.

– Вот и покажи, – вмешался в наш разговор, заскучавший, было, Гхажш. – Я пойду, о снаряжении позабочусь и о продуктах на дорогу. А ты займи пока парня, ты любишь о своих железках поговорить, и ему занятно.

– Я работу свою люблю, а не железки, – возразил огхр. – Моя работа ума требует. Это тебе не мечом махать да по степи бегать.

– У каждого своё дело, – миролюбиво заметил Гхажш. – Кому-то надо и мечом помахивать, чтобы ты у своего молоточка спокойно сидел. Чшаэм, ты мастерские посмотреть хочешь?

– Спрашиваешь, – удивился я. – Я такого отродясь не видел. Даже не знал, что такое бывает. Конечно, хочу.

Я нисколько не лукавил, отвечая Гхажшу так. С детства я любил сидеть в дрягвинской кузнице и смотреть на красное от жара железо. Иногда кузнец даже позволял немного ему помочь. Но то, что я увидел в кузнице огхров, превосходило всякое моё воображение, и раз появилась возможность увидеть ещё что-то, может быть, столь же захватывающее, то я не желал её упустить.

Почти весь остаток дня я провёл рядом с Огхром, и мне не пришлось жалеть об этом. Я видел, как сила падающей воды через сложное переплетение колёс и цепей двигает молоты и меха. Я видел, как огромная рыхлая крица, дырчатая, словно кусок сыра, превращается под ударами молота в плотный железный кирпич. И как потом этот кирпич превращается в десятки и сотни разных изделий: от тележной оси до крохотного гвоздика-ухналя.

Огхр не врал и не шутил, я своими глазами убедился, что за то время, пока дрягвинский кузнец сделал бы одну подкову, здесь сковали бы несколько сотен. И дело было вовсе не в силе воды. Это меня не удивляло. В конце концов, в Хоббитоне есть водяные мельницы. У нас вода крутит жернова, здесь её приспособили для множества других дел, но не это было главным. Самым занимательным и удивительным для меня было то, что огхры умели делать над своими соплеменниками. Я даже слова не могу подобрать, чтобы рассказать об этом.

Дрягвинский кузнец делал в своей кузнице всё сам. У него был подмастерье, но он делал то же, что и кузнец, когда тот приказывал, и обычно хуже. У огхров всё иначе. Здесь каждый работник делает что-нибудь одно. В мастерской по изготовлению ножей даже заточку клинка делали два разных работника! Один точил клинок с одной стороны, а второй – с другой. Всего их было около полусотни. Полсотни совсем ещё молодых снага, почти мальчишек. Первый вынимал из доставленного ему ящика заготовки для ножей – маленькие вытянутые железные бруски – и складывал их на горновой стол. Последний чеканом выбивал на готовом, воронёном и заточенном, ноже клеймо – знак болотной лилии – и бросал их в такой же, как у первого, ящик.

Все они казались да, наверное, и были одним живым многоруким орудием, в котором каждая пара рук занята только своим делом.

В ножевой мастерской я был всего несколько минут, и за это время в ящик упало не меньше десятка готовых ножей. Огхр показал мне один, вот тогда я и увидел клеймо. Забавно, но на кухне Тукборо есть несколько таких, иссиня-чёрных от воронения и с лилией у самой рукояти. Только у нас их считают работой гномов.

Много удивительного и прежде неведомого увидел я в тот день и не раз про себя подумал, что если бы я родился урр-уу-гхай, то обязательно стал бы огхром.

«По-моему, это за тобой», – сказал Огхр, когда мы вышли из очередной мастерской. Невдалеке от дверей стоял кто-то высокий бритоголовый, в несуразных лохмотьях. В несуразных потому, что рвань, в которую он был одет, совершенно не вязалась с благородной осанкой и строгим поворотом головы.

Увидев нас, бритоголовый сделал шаг в нашу сторону и склонился в униженном поклоне. Мы подошли ближе, и я вздрогнул, потому что раньше не видел ничего подобного. Уши бритоголового очень точно разъясняли смысл выражения «урезать». Они были не отрезаны совсем, а именно урезаны, укорочены. Попросту говоря, вся их верхняя часть была отрезана. На бритой голове такой отметины невозможно было не заметить.

Бритоголовый поднял взгляд, и я вздрогнул ещё раз. Это был эльф.

Глава 27

Эльфа узнаёшь сразу. Не думаю, что Вы когда-либо видели Перворождённого, нынче их в Средиземье осталось так мало, что легче встретить медведя в собственном доме. Но если Вам всё же доведётся увидеть эльфа, то Вы непременно поймёте, кто это, как бы он ни выглядел, и во что бы ни был одет. Даже если он не издаст ни звука. Достаточно просто заглянуть в глаза. Глаза, в которых нет ничего от суетных забот здешнего мира. Лишь отрешённость и глубина, которые некоторые считают равнодушием и пустотой. Урр-уу-гхай да и другие люди, насколько я знаю, боятся смотреть в глаза эльфам. У меня взгляд эльфа не вызывает ужаса, но всё же и я испытываю ощущение, которое можно назвать лёгким трепетом.

Когда склонившийся перед нами эльф поднял и обратил на нас свой взгляд, я почувствовал именно трепет. Трепет кожи. Не всего тела. Только кожи. Огхру, судя по всему, было много хуже. Ему удавалось сдерживать дрожь, но щёки и плечи покрылись испариной, а кулаки непроизвольно сжались.

«Что тебе надо, гхама?» – растягивая слова процедил Огхр, упорно не отводя взгляда от бесконечной глубины зрачков Перворождённого с урезанными ушами. Эльф снова опустил очи долу и сказал голосом глухим, но мелодичным: «Могу ли я говорить с тем, кто носит имя Чшаэм?» Огхр перевёл дух – ему, наверное, казалось, что он делает это незаметно – и толкнул меня локтем.

– Можешь, – послушно сказал я. Первое потрясение от столь неожиданной здесь встречи начало проходить. – Я Чшаэм.

– Тот, чьё имя Гхажш Азогхан, просит Чшаэма вернуться в гханака, – слова Тёмной речи эльф произносил с видимым усилием, и было заметно, как он вздрагивает при каждом звуке.

– Что такое гханака? – спросил я Огхра.

– Дом странников, – ответил он. Теперь, когда уже не было необходимости смотреть в эльфийские глаза, он справился с волнением. Во всяком случае, пот на плечах начал высыхать, и кулаки разжались. – Гхажш просит тебя вернуться в дом, где вы остановились.

– Понятно, – сказал я и посмотрел на эльфа. Тот всё ещё стоял в униженном полупоклоне и смотрел в землю. Возвращаться в деревню вместе с ним мне совершенно не хотелось. Кроме того, я хотел кое-что спросить у Огхра. И я принял решение. – Иди и передай Гхажшу, что я скоро приду.

Эльф склонил голову чуть ниже, не разгибаясь, сделал два шага назад и лишь потом выпрямился и ответил: «Я понял, Чшаэм передаёт Гхажшу, что он скоро придёт». И ушёл, словно растворился в колышущемся душном мареве предзакатного вечера.