Наталья Васильева - Черная Книга Арды

Хрустальный звон замерзших капель, неясные блики в осколках озерца, мягкий мех заснеженной хвои — все это звало раствориться во сне навеки, застыть в ледяном покое.

Он вздохнул — и ветви отозвались легким шорохом; он поднял глаза — и лучи заиграли на кристаллах снега; он улыбнулся — и увидел конец сказки и рождение жизни…

…увидел изумрудное свечение юной листвы, оттененное густой зеленью старой хвои. Жемчужные капли, оставленные ласковым дождем, дробили лучи света: казалось, камни начинали цвести. Во всем, что двигалось и не двигалось, чувствовалась неуемная радость пробуждения. Он спустился вниз по склону вместе с хохочущим родником, прошел мимо маленького, тихого озера, хранящего в себе холодный покой времени ледяных снов, вдохнул запах пробудившихся трав и цветов. Вот мелькнули снежинками ландыши, чуть наметились на ветках точки, где вспыхнут сочные карбункулы ягод кизила; паучьи лапы корней цеплялись за камни, уходили в землю, питая силой жизни распускающиеся, рвущиеся вверх, к небу, стрелы, словно выточенные из мягко светящегося хризопраза. И все вокруг наполнял звенящий хрусталь поющих струй воды, отовсюду звучали мелодии зарождавшейся песни жизни — и он сплетал воедино все ноты, объединял их в одну Песнь, наливавшуюся силой с каждым его шагом.

И мелодия обрела тяжелую, грозную мощь, восстала глянцевыми стенами, поднимающимися из иссиня-черной глубины, увенчанными белоснежными шапками пены: он шагнул на берег моря — моря, еще не оставившего зимнюю свою дикость, моря, певшего гимн непокорности и свободы. Густой, соленый ветер наполнил его грудь. Запах водорослей, соленые брызги, слезами стекающие по щекам, — вечное море, хранящее память былого и знание того, что будет, даровало ему истинную соль понимания, горькое счастье ведать.

И Солнце оторвалось от темных вод, поднялось вверх, в небо, даря всему вокруг свет и жизнь; и жизнь эта была — его жизнью, свет этот был — его кровью, лучился в его жилах. Он проснулся вместе с миром, а мир пел его пробуждение…

…солнце встало из моря, и наступило лето. Он шел по земле — изорванной оврагами, выжженной солнцем; а каменный скелет разрывал кожу Земли, прорывался наружу, и пыль скрипела на зубах, соленый пот стекал по лицу… Даже небо вылиняло, потеряло свою голубизну, выцвело под лучами огненного светила, надменно смотревшего вниз со своего сердоликового трона.

Время застыло в жарком мареве, а мир вокруг тек расплавленным металлом. Кровь стала густой и вязкой, тело плавилось вместе с камнями, рассыпалось пеплом по костям Земли. Ничто не смело жить под этим беспощадным светом.

А потом была ночь, и запах ночных трав, пение сверчков и кузнечиков — пробудившаяся в милосердном сумраке жизнь. И темное, бездонное озеро неба, вытканное прихотливым узором звезд — живых звезд, дышащих, шепчущих, поющих свою песню на границе звенящей тишины.

Он танцевал в хороводе звезд, подхваченный ночным ветром, плыл между небом и землей, и цветы ночи внизу не уступали светом своим жемчужинам неба в высоте. Королева-Ночь рассказывала свою вечную сказку, ожидая того мгновения, когда клинки лучей вновь разорвут ее мороки, выжигая жизнь, закаляя мир и того, кто жил этим миром в своем беспощадном пламени…

…и разлило солнце по небу золото и рубин, рассыпало их по земле. Ветер коснулся прощальной лаской напоенных заходящим солнцем листьев, и они закружились, играя, в недолговечном своем танце, одевая мир праздничным саваном. А небо оделось в изумруд и сапфир, рассыпало алмазы звезд, заострило темно-зеленые турмалины елей, и молочный туман лег на темный хрусталь озера.

Чаша с терпким вином коснулась его губ — безумие прощального танца, звон бубенцов, аромат полыни и вересковый цвет: скол времени.

И заскользили по зеркалу озера духи леса — пьяная ночным ветром звезда сорвалась вниз и вспыхнула костром на берегу, запели свирель и колокольцы, на грани теней закружилась в чарующем танце лунная ведьма: ветви деревьев сплели кружева, вторя ее колдовству, туман одел ее подвенечным покрывалом, аромат ночных трав укрыл озеро и костер, охраняя и оберегая. И, пробудившись, плыл в агатовом небе дракон, играя звездами и ветром — чаруя, зовя раствориться в опаловом потоке лучей…

Смеялась и плакала песня, плясала ночь; ночь укрывала землю, смывая печаль и усталость, даруя отдых и сны. Мир засыпал под колыбельную луны, улыбаясь в дреме, — засыпал, чтобы услышать новую сказку, чтобы проснуться к новой жизни…

…и в предутренних аметистовых сумерках ты шел по туману — ты засыпал вместе с лесом, и сорвавшийся с ветки последний лист падал всю твою оставшуюся жизнь. А ели взметнулись вверх призрачными башнями, и туман обнял тебя, все стало близким и далеким, а впереди чернела гладь обсидианового озера.

Память о жизни твоей и не твоей, о том, что было и чего не было, — все это звучало вокруг тебя, текло через тебя: черные стволы, шелест умирающей травы, мягкое одеяло хвои и ледяные искры звезд… Замер ручей в ожидании холода, застыли ветви, превратив песню в шепот, окаменело озеро. Мертвый лес, черный лес, спящий лес… Упали первые снежинки, запоздалыми каплями росы потекли по твоим щекам. Ледяная смерть даровала тебе свои слезы взамен тех, которых никогда не было у тебя…

…Золотоволосый смотрит и слушает, он пьет слова Отступника как горько-пряный яд, как густое терпкое вино, — вишня? терн?.. — как золото-пьяный мед иного бытия. И когда истаивает видение, может только выговорить пересохшими губами:

— Я хочу видеть все это. Хочу посмотреть своими глазами.

— Навряд ли тебе позволят: здесь вы под рукой Валар, и они не спешат освобождать вас от этой опеки.

Финрод смеется:

— В треснувшей форме отлито! Разве познание и постижение — зло? А если это благо, то как Великие могут воспретить подобное? Олве — мой родич, он не откажет мне в корабле…

— Но там, вне Земли Благословенной, Финдарато, — там мир меняется, там Время идет: Время властно над всем, что есть живого в мире; властно будет оно и над вами. Здесь твои фэа и роа поддерживают друг друга, здесь они в единении покоя, здесь их хранит кокон неизменной Вечности: там фэа будет медленно сжигать роа, пока от тела твоего не останется лишь любящее воспоминание обитавшего в нем духа. И ты, зная это, согласен променять омут Вечности на реку Времени?

Вместо ответа Финрод спрашивает:

— А ты сам, ты тоже вошел в эту реку?

— Да, — отвечает Отступник.

— Почему?

— Ты видел.

— Так зачем же ты спрашиваешь меня? — улыбается Финрод. — Ты ведь сам говорил: уставших ждет Чертог Перерождения и обновленная жизнь…