Тамара Воронина - Надежда мира

– И все же нельзя отказываться от любви, – вдруг сказал Риэль. – И уж тем более из-за благодарности.

– А ради дружбы – тоже нельзя?

– Не стоит. Ведь дружба никуда не денется. Ни я не исчезну навсегда, ни ты, и потом, мы уже друзья, и даже одна память…

– Я, конечно, рада, что могу стать одним из немногих твоих хороших воспоминаний, – перебила Женя, – только, извини, не хочу.

– Тебя испугала неопределенность жизни с ним?

– Нет. То есть об этом я и не подумала. И даже его фанатизм меня не испугал. Наверняка в его жизни нашелся бы кусочек и для меня. Но он сильный, Риэль. Он бы меня подавлял…

– Тебя? – фыркнул он. – Представляю.

– Пытался бы подавить. Я никогда не стала бы для него равноправным партнером. То есть оно и понятно, я, конечно, в тыщу раз слабее, и защитник из него лучше не придумаешь, и любовник просто обалденный, и… только не друг. Скорее всего, он бы меня просто поселил где-нибудь, и я б скучала в ожидании, но ни в чем бы не нуждалась. А я не хочу этого. Пока не хочу. Риэль, ты же видел, мы и говорили с ним всего пару минут, он меня прекрасно понял…

– Ты из-за меня с ним не пошла.

Спокойно и уверенно. Долго думал и убедился. И так же спокойно и уверенно Женя подтвердила:

– Из-за тебя. Только это никак не жертва с моей стороны. Я что, рыдаю по ночам? Или испускаю душераздирающие вздохи?

– Иногда.

– Но все реже. Я, если честно, думаю, что это все-таки была не любовь, а страсть.

– Ну, этого я, конечно, не знаю… Женя, а что я должен делать? Что должен думать?

– А ты не рад, что я с тобой пошла?

– Да в том-то и дело, что рад, – засмеялся он. – Безумно рад, эгоистически… И мне это не нравится. Я за тебя должен радоваться, а не за себя.

– Тогда радуйся за обоих, – предложила Женя, – потому что мне с тобой очень хорошо. Только холодно и хочется в палатку.

– Полезай. Я еще посижу, пока куртки не досохнут. А разговаривать можно и так.

Разговора не получилось, потому что Женя угрелась и не проснулась даже, когда Риэль укладывался рядом и накрывал ее курткой, набравшей тепла от костра.

Они шли к Комрайну, рассчитывая попасть в столицу ближе к новому году. Это была пора веселых праздников, менестрели стекались в крупные города вместе с циркачами, бродячими акробатами, вольными художниками и прочими производителями зрелищ. Риэль был уверен, что уж он-то точно не останется без работы, сложнее будет с жильем, но есть у него одна знакомая старушка, прежде охотно сдававшая ему за символическую плату просторную комнату под крышей, довольно холодную, зато снабжала его одеялами и кормила пирожками, печеньем, булочками и кексами, печь которые была большая мастерица. Проблема может быть только в одном: старушке было уже очень много лет, она могла просто не дожить до сегодняшнего дня. В прошлое посещение столицы Риэль не успел ее навестить, потому что встретился с одной девушкой…

Женя перестала считать, сколько времени она уже на Гатае. Тем более что это было сложно. Земной год вроде уже прошел, а здешний был в полтора раза длиннее, и как, спрашивается, ей счет вести? И главное, зачем? О доме напоминала уже только игрушечная собачка, потому что даже медальон ассоциировался с Тарвиком и, следовательно, с Комрайном.

Они немножко перераспределили груз: теперь кухонные принадлежности и флейту Риэля тащила Женя, потому что его рюкзак увеличился за счет палатки, пусть и небольшой и достаточно компактной, однако довольно тяжелой. Не случайно он обзаводился и зимней одеждой, и палаткой только на сезон, с легкостью продавая вещи весной, когда спать можно под открытым небом и нет никакой необходимости в куртке.

Они выступали в каждой деревне и каждом городке, где-то зарабатывали много, где-то совсем чуть-чуть. Однажды столкнулись с разбойниками, и Женя начала было впадать в панику, но разбойники оказались благородные и отобрали только деньги, причем десяток дин оставили, прихватив только золото. «Так обычно и бывает», – флегматично сообщил Риэль, никогда не переживавший из-за денег. Напереживался, когда пытался накопить ту злосчастную тысячу.

Что интересно, он ни сам не пытался деньги припрятать в тайничок, ни Жене не советовал: могут обыскать, и если найдут, рассердятся, поколотят уж точно основательно, зачем рисковать, лучше уж несколько дней впроголодь, да и то вряд ли, в Комрайне народ щедрый и уж кусок черствого хлеба всегда дадут. Да, Женя замечала отсутствие голодного блеска даже в глазах нищих, толпившихся, как и положено, возле церквей.

Религий здесь было несколько, но, как Женя поняла, это скорее были секты, ответвления от главенствующей конфессии. Верили незатейливо – в Создателя. Обряды были несложные, молитвы жестко не регламентировались, свобода совести, с одной стороны, гарантировалась, а с другой – демонстрировать атеизм Риэль не рекомендовал, так что они порой и в церкви заходили: просторные помещения, светлые, с яркими витражами и самыми разнообразными украшениями – то росписи покрывали стены, то скамьи сияли затейливой резьбой, то скульптуры стояли тесными рядами. Сам Создатель изображался, разумеется, в облике мужчины, но лица изображение никогда не имело: он мог быть в плаще, куртке, тунике, балахоне, но с неизменным опущенным капюшоном. Пару раз Женя даже видела на нем воинские доспехи и длиннющий меч за спиной. Выхватить такой меч было по силам только божественной личности – он был великоват, чтобы хватило длины руки, однако символичность и есть символичность, и атлетического сложения персона в самом натуральном рыцарском шлеме с забралом и почти двуручным мечом за спиной уважение внушала. Наверное, это была ипостась Защитника. Имелись еще Утешитель, Воитель, Учитель и вообще все, до чего могла добраться фантазия верующих. Перед его изображением можно было преклонить колени, а можно было и не преклонять, только голову опустить, но можно и не опускать – каждый разговаривал с богом как умел. Риэль опускался на колени, прижимая к груди ладонь – так принято было в Сайтане, где прошло его детство. Женя копировала поведение женщин Комрайна – те приседали в книксене, касаясь сложенными ладонями лба. Креститься не полагалось. Раза два на них обращали внимание священники – Женя получала благословение, а Риэль – просьбу спеть на вечерней службе, если он знаком с религиозными песнопениями. Он был знаком, и именно в церкви Женя услышала, как он поет а-капелла, и поймала себя на том, что невольно смахивает слезы, и не одна она.

Дороги услужливо ложились под ноги. Сейчас их подвозили чаще, чем летом, дожди портили покрытие, и сердобольные крестьяне или даже горожане, имеющие личный транспорт, предлагали несколько миль проехать с ними. Риэль никогда не расплачивался деньгами, но вот пел или играл на флейте непременно. И Женю заставлял. Это был необязательный обмен вежливостью: никто не обязан был подвозить менестрелей, менестрели не обязаны были петь.