Илья Новак - Клинки сверкают ярко

— Опа! — воскликнул я. — Ничего, да? Хороша, знать, икра… А если сильнее? Ты как думаешь, старик?.. — Я занес руку над головой, собираясь шмякнуть тряпицей об стол.

— Ладно, прекрати! — крикнул Галат. — Никто не хочет сейчас тебя кончать, Джа! Говори, чего добиваешься?

Гоблины вылезли из-под стола и с опаской уставились на меня. Пиндос прошептал:

— Да он же двинулся совсем! Ты глянь, у него и рожа другая стала, и глаза.

Из-за дверного косяка показалась голова Хорька, челюсти его работали с удвоенной силой.

— Сколько Лапута за «Облако» просит? — спросил я, опуская руку. — Пятьсот монет? Вот, держите часть… — Я толкнул мешочек так, что монеты из него рассыпались по столу. — Остальное сами соберете. Это вам за то, чтоб вы с Лапутой честно обошлись и завтра же на рассвете ей все деньги отдали. Боитесь, что из-за меня шум по городу пойдет и Самурай ваши доли в порту себе заберет? Но он и так к ним подбирается. Вчера Ханум Арабески завалил, слышали, наверное? Самурай мой личный враг. Я с ним разберусь… — Я встал, не выпуская из руки тряпицу. — Есть вопросы, Пен?

— Есть, — откликнулся он. — Два. С чего ты такой щедрый? И где фиала, Джа?

После того, как прозвучало последнее слово, даже Хорек перестал чавкать и воцарилась гробовая тишина. Я ждал этого. Именно Пен должен был задать этот вопрос. Потому что фиала с макгаффином, как я теперь понимал, была неизмеримо ценнее, чем какое-то там «Облако», и гораздо опаснее в руках врага, чем целый мешок жабьей икры.

— Золото меня сейчас не волнует, Галат, — сказал я. — Я хочу Самурая кончить, и тут наши интересы совпадают. А фиала… Ну где, по-твоему, я мог ее спрятать перед тем, как смылся из города? В нашем старом поместье за кроватью в спальне на втором этаже есть тайник.

Лапута примостилась под дверью, в руках ее был огромный заряженный арбалет, а на плече висела перевязь с набором метательных ножей.

— Живой? — вздохнула она, когда я вынырнул из темноты. — А я тут караулила… — Троллиха опустила оружие и невесело пихнула меня локтем в бок. — Ну и заварил ты похлебку. Думала, если там начнется звон да крики, сразу стреляю тех, кто под дверью, вбегаю внутрь и начинаю бить тех, что внутри, а дальше уж как получится…

Мы вошли в дом, и я сказал:

— Спасибо, мамаша. Утром они пришлют к тебе кого-нибудь с деньгами. Так что можешь собирать вещи. Ты меня сейчас ни о чем не спрашивай, ладно? Да, вот еще. Кто это такие «боевые дубы Даба», знаешь?

Она нахмурилась.

— Бригада бородавочника. Откуда он их взял, бес его знает. Они из корсаров, точно. Был слух, они чего-то там не поделили с Капитанами. Был у них свой корвет, вся команда сплошь — как они. По приказу Капитанов корвет отобрали, команду вырезали. А они смылись и как-то попали к Дабу. У них нюх, как у зверей, понимаешь? Их даже Самурай боится, по-моему.

— А сколько их?

— Трое или четверо вроде.

Я кивнул:

— Ага, ну ладно. Дай ведро холодной воды.

Она помедлила, затем развернулась и молча ушла на кухню.

— Совсем холодной? — донеслось оттуда.

— Ледяной, — крикнул я.

Лапута появилась опять, уже без оружия, с деревянным ведром.

— Знаешь, что в городе эплейцев видели? Они приехали вчера и привезли с собой какого-то колдуна. Вроде наняли его где-то по дороге.

Я забрал ведро и поднялся на второй этаж. В комнате Дитен Графопыл прикорнул на краю кровати, свесив руку до пола. На столике стояла бутылка, а фарфоровые черепки расколотой чашки лежали в лужице вина. Я вылил воду на Большака, который, заорав спросонья, упал на пол и стукнулся лбом о ножку. Ругаясь и фыркая, он вскочил и уставился на меня дикими глазами.

— Отдохнул? — спросил я. — Дело есть, Дитен…

Я схватил его за воротник, поднял бутылку и приставил горлышко к губам. Большак сделал несколько глотков, поперхнулся, оттолкнул меня и уселся на кровать.

— Чего опять? — пробормотал он, вытирая губы ладонью. — Ну чего ты все время от меня хочешь?

— Знаешь, что в Кадиллицах появились эплейцы?

— Знаю конечно. У меня ж знакомцы по всему городу. Каменные сейчас насторожены из-за Протектора. По слухам, Безымянный-9 заключил перемирие с корсарами Архипелага. Говорят, он к ним плавал даже…

— «Плавал»? — удивился я. — Как это «плавал»? То есть он мог плавать, но тогда бы это уже были не слухи. Такое не скроешь, об этом все бы знали…

— Да, говорят, у него корабль какой-то хитрый появился, невидимый вроде… — Он потянулся к бутылке, но я отвел его руку.

— Подожди. Я ж сказал, дело есть. Что за невидимый корабль?

— Не знаю я, Джа.

— Ладно, это потом. Значит, ты в курсе насчет эплейцев? Где они остановились, тоже сможешь разузнать?.. — Говоря это, я поднял руку и стал теребить узкий кожаный ремешок на шее. — Так вот, мне надо, чтоб до них дошла такая весть: фиала с макгаффином спрятана в гномьем кондоминиуме, в шкатулке из топленого камня, которая лежит за плинтусом под шкафом в комнате для гостей второго этажа… Да ты слушаешь, Дитен?

Он тоскливо покосился на меня и кивнул.

— Значит, понял? Иди сейчас, и чтоб до утра все то, что я тебе сказал, было уже эплейцам известно.

— А почему именно эплейцы? — спросил он, вставая. — Говорят, Песчаный Плазмоди прибыл в город. Почему не он?

— Потому что эплейцы тупые, — ответил я. — Действуют быстро и напролом.

Эплейцы и лепреконы

Черная карета проследовала от городской окраины, миновала порт, прогрохотала по главной площади и углубилась в лабиринт улочек, ведущий к кварталу, который у горожан издавна именовался гномьим анклавом. Карета была необычной — квадратная и массивная, с очень узкими решетчатыми окошками. Она напоминала гроб на колесах и отличалась от карет городской знати примерно так же, как торговая баржа с укрепленными бортами отличается от изящных прогулочных яхт. Козлы в передней части отсутствовали, там было лишь окошко, в котором скрывались концы поводьев. Иногда из окошка со свистом выстреливал бич. Таким способом невидимый кучер подгонял двух черных, в желтую полоску, взмыленных жеребцов редкой в этих местах кошачьей породы.

Карета остановилась на площади, отделявшей вход в кондоминиум гномов от остального города. Фасад гномьего общежития возвышался над прочими строениями. Многочисленные окна по случаю теплого утра были распахнуты, внутри виднелись веревки с развешанным для просушки бельем и головы хозяек. На плитах шипели сковороды с завтраками, дух гномьей еды витал над мостовой, смешиваясь с запахом извести, куча которой благоухала посреди площади. Там шло какое-то строительство. Работали орки, а они предпочитали трудиться вечером и ночью, и потому на всей площади никого не было, лишь в неглубокой яме возле кучи извести лежал, крепко прижав к груди бутылку, пьяница.