Александр Лайк - Закат империй

— Мы и так в них захлебываемся, — сказал Томори.

— Они есть, — подтвердил Глиста, — но их гораздо меньше, чем получилось бы, если использовать этот принцип. Помните третий парадокс боевой магии?

— Что будет, если всеодолевающий меч ударит по неуничтожимому щиту, — с удовольствием сказал Шольт.

— А ведь это даже не противоречие, — сказал Глиста. — Это легко разрешается, если вспомнить, что идеал недостижим. И остается простая математика — что ближе к идеалу, то и одолеет. Теперь представьте, каково жить в мире, где есть Настоящие Противоречия. Более того, их много? Очень много?

— И представлять не хочу, — сказал Уртханг. — Я вот спать хочу и дослушать хочу; всего-то, но и то трудно.

— Теперь перейдем к более серьезным версиям. Первая: модель мира давно заложена в храме, Свидетель должен всего лишь передать системе стартовый импульс. Рычаг опустить, так сказать. Это выглядит реально. Такое возможно. Недоказуемо в пределах одного мира. Разве что Эртайса спросить. Если догонишь и если ответит. Хотя в этом случае и он может не знать в точности, что произошло. Кстати, возмутившие Тори формулировки Кодекса Перемен, вполне вероятно, говорят в пользу именно этой версии.

— Стань, дурак, на рычаг, и стой смирно, под твоим весом он сам опустится? — спросил сосредоточенный Томори.

— Примерно. Вплоть до «в точности так». Вторая версия: Свидетель передает храму только концепцию мира. Идею. Некую основную сущность, которой, по его мнению, должно быть подчинено все в следующем цикле. Мир Счастья. Мир Любви. Мир Искусства. Мир Войны. Мир Зла. Мир Добра. Мир Силы. Мир Равновесия. Мир Непрестанных Перемен. И так далее.

— Так может быть? — спросил Шольт.

— Может. Но не обязательно. Хотя версия красивая. В его пользу было бы многое, если бы за века существования философии кому-нибудь удалось бы вычленить суть нашего мира. Но пока что таковой обнаружить не удалось. Более того, доказано существование идеальной плоскости нашего мира, пространства идей, так сказать. Целого пространства, а не одной единственной идеи. Некоторое время тому назад возникла мысль осуществить проникновение на эту плоскость, раскрыть ее для человеческого разума и духа. Возможно, если бы этот замысел удалось реализовать до Рассвета, мы получили бы дополнительную пищу для рассуждений. Последние эксперименты в Башне были посвящены как раз этому, но теперь команда Башни закрылась непробиваемыми экранами и готовится к походу. На чем они остановились — неизвестно.

— А они могли успеть? — недобро сощурившись, спросил Уртханг.

Глиста пожал плечами.

— Маловероятно. Они довели предстартовую подготовку до такого уровня, на котором обычный маг, даже очень сильный, вряд ли сможет успешно преодолеть все пределы. В этом эксперименте только так называемый предел Себерна надо пересекать четырежды! Хотя это вам почти ни о чем не говорит. Разве что кто-то из величайших мастеров на пределе личной Силы рискнул бы… да и то маловероятно. После того, как погибли Бельер и Аревит, мало кто рискнет.

— Но у них есть мастера подобного уровня? — настырно спросил Ник.

— Все три августала, конечно. Каждый по-своему неслыханно силен. Кайбалу просто демон энергий, дан Син — величайший мистик, Хурсем… если есть в мире человек, который знает о магии все, так это Хурсем. И девяносто девять сотых того, что он знает, он же еще и умеет…

— Отвлекитесь, — попросил Шольт. — Хаге, давай про версии дальше.

— Зря ты так, — предостерег Уртханг. — Это может оказаться важным.

— Я запомнил. Все специальные силы, находящиеся в моем подчинении, получат дополнительное указание искать информацию о самых последних экспериментах Башни. Так?

— Ладно, — проворчал Уртханг. — Тори, к тебе тоже относится.

— А я что — дурак или глухой? — огрызнулся Томори. — Давай следующую версию, Хаге. Не слушай его, он капитан, он глупый.

— А ты все-таки понял, — улыбнулся Уртханг. — Исотодзи, воин. Расслабься и радуйся жизни.

— Следующая версия, — объявил Глиста. — Свидетель, как и сказано в Кодексе, раскрывает Рассвету свою душу. Там, внутри его души есть целый мир. Мир внутри нас. Все, что мы видели, все, что помним, все, о чем мечтаем и чего боимся. Там есть и восходящая луна над морем, и боль, и радость, и страдание, и смерть, и прекрасные драконы, и страшные чудовища, и любовь, и ненависть, и дерьмо, и матюги, и зависть, и голод, и чечевичная похлебка… Вот этот мир и отражается в зеркале храма, а затем реализуется. Как вы, наверное, понимаете, я склоняюсь к истинности именно этой версии.

— А что говорит наука?

— Наука сдержанна, как всегда. В пользу этой версии говорит, например, примат творческой составляющей над энергетической в Искусстве. Только этого мало. Твердым доказательством стал бы примат этики над энергией, которого мы не наблюдаем.

— Значит, все не так? — жадно спросил Томори.

— Значит, неизвестно. Возможно, более общие законы, которые остаются неизменными во всех мирах, запрещают такой примат. Есть красивая гипотеза Гельриха Женеро — был такой теоретик на Островах — что этика есть форма существования духовной энергии. Тогда само доказательство отпадает, поскольку энергия может переходить из одной формы в другую, и понижение этической составляющей будет означать всего лишь естественную энтропическую деградацию мира.

— Меньше терминов, пожалуйста, — жалобно сказал Шольт. — Я пока еще все понимаю, но уже трудно следить за твоей мыслью.

— Проще можно сказать так: если бы благородство могло победить гравитацию, это было бы настолько по-человечески, что версия сотворения мира из прочитанного в душе Свидетеля однозначно выходила бы на первый план. Но у нас все наоборот.

— Значит, все не так? — упрямо повторил Томори.

— Значит, неизвестно. Возможно, Эртайс исповедовал примат силы? Это тоже очень по-человечески.

— Это уж точно, — проговорил Уртханг. — Все?

— В общем, это все основные версии. Их объединяет то, что во всех без исключения вариантах Свидетель, исполнив миссию, становится величайшим из богов нового мира. Богом-творцом. И есть еще одно учение, но сразу предупреждаю, оно вам не понравится.

— Все равно давай, — скорбно сказал Уртханг. — Я его знаю, наверно, а остальные переживут.

— Заботишься ты о нас, командир, — язвительно сказал Томори.

— Есть черная легенда о том, что хищный храм не читает душу Свидетеля, а выпивает ее, чтобы поддержать собственное существование. Весь мир — это последний бред умирающего, тот знаменитый миг, когда, говорят, перед глазами пролетает вся жизнь. Только в храме умирающий успевает увидеть не одну человеческую жизнь, а все существование нашего мира. И сам факт Заката говорит, что жизнь бога-Творца иссякла, и голодный, алчный храм зовет к себе следующую жертву. Он позволяет мирам существовать только для того, чтобы эта жертва смогла возникнуть и придти к нему, а когда он начнет пить жизнь следующего Свидетеля, он одурманит и его предсмертной грезой, чтобы через миг — наши века — следующая жизнь, еще один сосуд духа был поднесен к его жаждущим устам. Тогда Эртайс — только последняя мечта умирающего Древнего Бога, и он, уже погибая, мечтал о Нике, который сейчас готовится стать пищей Бездны и мечтать при этом. Мечтать, чтобы извечное Зло не умерло от голода.