Макс Фрай - ПрозаК

— Что ты плечами жмешь? Так-таки ничего?

— Ничего, — слабо вымолвил Штрумпф. — Почти ничего.

— Что же это значит — почти?

— Передо мной постоянно маячил какой-то круглый предмет, — объяснил Штрумпф. — Небольшой, плотный. И все. Вокруг было совсем темно. Я хочу сказать, что больше ничего не видел, только эта темнота была какая-то серая, а предмет выделялся.

Штрумпф сказал слишком много и выбился из сил. Мухтель пока не знал, разочароваться ему или возликовать. Впечатления Штрумпфа не отличались разнообразием, но все же остались, а этого уже достаточно для принципиальной победы.

— Отдохни, — посоветовал Мухтель. — Соберись с мыслями. Глядишь, и еще что-нибудь вспомнишь.

Он поправил Штрумпфу подушку, подкрутил колесико капельницы.

— Очень странное ощущение, — признался Штрумпф. — Мне позарез нужен этот предмет. Я не успел его схватить. Я точно знаю, что должен был взять его, но почему-то не взял. Наверно, просто не успел.

— Так, так.

— Мне без него не жить, — больной внезапно разволновался.

— Ну, что же тебе еще делать, придется жить.

— Нет, я не могу, — с отчаянным упрямством повторил Штрумпф. — Лучше бы я его вовсе не видел. Теперь я не успокоюсь, пока не заполучу его в руки.

Мухтель занес было ручку, чтобы записать услышанное в книжечку, но ничего писать не стал. Он в некотором раздражении убрал книжку и воззрился на Штрумпфа.

— Ты верен себе, — сказал он сердито. — У тебя все, не как у людей. Уж лучше бы ты сказал, что не увидел вообще ничего. А у тебя получается, будто мелочь просыпалась за подкладку.

Штрумпф беспокойно заелозил руками по одеялу: в другой бы раз Мухтель подумал: обирает себя, очень и очень скверный признак. Но Штрумпфу было лучше, и он был занят машинальными поисками недостающего предмета.

— Попробуй его описать, — посоветовал Мухтель.

— Нечего описывать! — раздраженно крикнул тот. — Он мелькнул и пропал. Такой из себя… — Штрумпф сделал из пальцев нечто вроде беспомощной козы, бредущей в гору. — Короче, я не помню.

Стараясь скрыть разочарование, Мухтель, в котором снова заговорил лекарь, счел нужным предостеречь его от чрезмерных волнений.

— Воздержись от эмоций, любезный друг, — посоветовал он, поднимаясь с постели и делая шаг назад. — Не то ты очень скоро вернешься в края, откуда я тебя с изрядным трудом выдернул.

Взгляд, которым наградил его Штрумпф, привел Мухтеля в недоумение и заставил задержаться. Бледное лицо коллеги смотрело искательно и в то же время проказливо, с хулиганством в уме.

— Может быть, это не так уж и плохо, — задумчиво предположил Штрумпф. — Это был очень важный предмет. Мне он нужен. Я вовсе не против ненадолго вернуться и прихватить его с собой.

— Ты бредишь, — улыбнулся Мухтель. — Конечно, ты этого не хочешь. Знаешь, что это было? Ты повстречался с типичной, заурядной структурой из собственного подсознания. В аналитической психологии давно описаны округлые, самодостаточные образования, которые символизируют, так сказать, внутреннюю цельность, аналог внешнего божества. Тебе повезло натолкнуться на собственное Я, законченное и умиротворенное, так что вполне понятно, что ты мечтаешь обрести его вновь.

— Может быть, — не стал спорить Штрумпф. — Но мне от этого не легче. Я должен вернуться и забрать ту вещь. Нельзя ли это как-нибудь устроить?

Мухтель покачал головой:

— Вероятно, на тебе сказываются мои снадобья. Как ты себе это представляешь? Ты хочешь, чтобы я ввел тебе что-нибудь нехорошее, а после спасал? Или, может быть, даже спасать не нужно?

— Отчего же не нужно, — нахмурился Штрумпф. — Я говорю о риске в разумных пределах. Ты видел японский фильм про любовников? Где душат? Он попросил, она придушила — сначала немного, так, чтобы ему понравилось, но тому все было мало, и вот она задушила его насовсем. Вот и мне бы хотелось чего-то похожего, чтобы нырнуть, но сразу же вынырнуть, с трофеем.

— Мы не в Японии, — Мухтель взирал на Штрумпфа с растущей тревогой. — И не в кино. Мы почти в анатомическом театре. Ты хочешь, чтобы я вступил с тобой в любовную связь и задушил галстуком? Я не ношу галстуков, знаешь ли. Всегда пожалуйста, но без галстука ничего не получится.

— И колготок не носишь? Жаль, я так на тебя рассчитывал, — огрызнулся Штрумпф. — Хорошо. А не мог бы ты на минуту отключить свои аппараты?

— Мог бы, но это ничего не даст. Ты думаешь, они тебя лечат? Ошибаешься. Они за тобой наблюдают.

— Ну, выдерни капельницу и вставь обратно…

— Ты положительно рехнулся, — разгневанный Мухтель повернулся к больному спиной. — Я не сделаю ничего подобного. Когда ты выпишешься и отдохнешь в санатории, возьми себе билет в Голландию. Поезжай туда, и там тебя убьют быстро и безболезненно. У них это разрешено. А у нас нет. Моя любовь к эзотерике велика, но не настолько.

Все это Мухтель говорил, отвернувшись от Штрумпфа и делая вид, будто занимается каким-то тумблером, совсем не требовавшим его внимания. Просьба коллеги была слишком дикой, чтобы Мухтель боролся с соблазном — нет, соблазн реален при наличии возможности, но Штрумпф предлагал заведомо невыполнимое дело.

— Тогда оставь меня, — Штрумпф чуть поерзал, поудобнее устраиваясь в постели. — Мне нужно подумать.

Недовольный Мухтель переборол преступное искушение, покинул палату и побежал к служебному лифту. На бегу он поправлял сбившийся колпак и пытался избавиться от сосущего беспокойства: что-то было не так, что-то могло случиться. Добежав, куда хотел, Мухтель нажал кнопку вызова и стал раскачиваться на пятках. Когда захрипели двери, он чуть не упал, ибо успел отклониться достаточно далеко, застигнутый страшной догадкой. Не обращая внимания на обманувшийся в ожиданиях подъемник, он бросился назад. В палате интенсивной терапии его ожидало ужасное зрелище: Штрумпф, успевший освободиться от электродов, иголок и мочеприемника, тяжелой трусцой, совершенно голый и беспомощно грузный, бегал вокруг кровати. Тяжелый живот колыхался в полном отчаянии, лицо посинело, дыхание с клокотанием вырывалось из приоткрытого рта.

— Стой! — Мухтель думал, что ахнул, но вместо этого крикнул кладбищенской вороной. — Что ты делаешь! …

Послушный Штрумпф немедленно сел на постель и начал заваливаться. Мухтель метнулся к дефибриллятору.

— Сюда! Сюда! — звал он, путаясь в аппаратуре.

Штрумпф кашлял, Штрумпф терял сознание.

Мухтель, видя, что дело плохо, плюнул на технику и решил действовать по старинке. В палате уже суетились разные люди, щелкая переключателями, наполняя шприцы, готовя клеммы, заряжая системы для внутривенного возрождения. Мухтель же, уподобившись гейше из недавно помянутого Штрумпфом кино, действительно оседлал бездыханное, расползшееся пузо и начал делать дыхание рот в рот. "Вот, не зарекайся", — подумал он, вспоминая галстук с колготками. Надув застывшие легкие, Мухтель сложил из кистей увесистую птицу и возложил на сердце Штрумпфа; птица стала энергично приседать, норовя переломать ребра. Тем временем подручные уже отводили мертвому руки, погружали в глубокие, похороненные под толстым слоем белого мяса, вены крупнокалиберные иголки; еще что-то делали, и неизвестно, что помогло, но Штрумпф ожил. По черному экрану побежал радостный и легкий зеленый змей; Мухтеля оттеснили, прицелились в Штрумпфа маской. Мухтель, отирая пот, слез на пол и отошел, наблюдая за реанимационным мероприятием.