Наталья некрасова - Великая игра

— Что тут? — Дулгухау, брезгливо нахмурившись, всматривался в темноту. Он стоял на крыше постоялого двора, оглядываясь по сторонам. Двор окружала стена в человеческий рост высотой. Задняя ее сторона выходила на соседнюю улочку с такими же глухими стенами, слева примыкал дом с плоской, по местному обычаю, крышей. На постоялом дворе кроме морэдайн было пятеро гостей, с виду совершенно небоеспособных и перепуганных насмерть. Слуги спешно вооружались кто чем, а хозяин торопливо загонял в погреб дочек и жену от греха подальше. А по улице от храма приближалась вопящая толпа.

— С факелами! — с каким-то веселым удивлением протянул Ангрим. — Умудрились запалить, умницы! Ну, все нам на пользу. Бить легче будет.

Небо распорола белая молния. Гроза шла над городом.

— Вот тебе еще свет, — буркнул Дулгухау, взглядом пересчитывая своих людей. — Скажи, любезный, — обернулся он хозяину, — а куда нам драпать, если что?

Хозяин вооруженный крепкой дубинкой, окованной медью, покачал головой. Дулгухау одобрительно посмотрел на него — мужик сумел взять себя в руки, молодец.

— Да некуда. Разве что в казармы, но по дороге самая драка-то и будет, — усердно делая бравый вид, ответил хозяин.

Вопли были уже совсем рядом, и Дулгухау бросил расспросы. Толпа выла и приплясывала перед завалом, раскачиваясь в такт глухим ударам барабанов. Чей-то гнусоватый голос визгливо возвысился над гулом. Дулгухау с трудом понимал слова — говор сильно отличался от северного, да и наречие тоже было непривычным. Однако главное было вполне понятно…

— Ай! Айииий! Люд голодный, люд обиженный! Ай! Кто виновен в бедах ваших?

— Аааа-яй! — отозвалась толпа. — Кат-ху-рай!

«Колдуны», — перевел про себя Дулгухау.

— Сероглазые демоны! Ай!

— У-би-вай!

— Убить, да! — продолжал голос. — Очистить от скверны нашу землю! Убить чужаков! Убить неправедных, всех неправедных!

— Айяй! — взвыла толпа.

— Всех, кто ест, когда мы голодны! Всех, кто пьет, когда мы жаждем!

— Ну, понятно, — снова хмыкнул Ангрим. — Бей чужаков. Видали уже…

— Айииий! — снова возопил гугнявый.

— Оружия вроде не вижу, — проговорил Ангрим. — Камни полетят. Так, парни, бить только в цель! Стрел зря не тратить.

— Открывайте, — взревел кто-то с той стороны. — Все равно убьем!

— А этого не хочешь? — глумливо показал неприличный жест Ангрим. — Сам давай, небось не знатный господин!

Толпа снова взвыла, полетели камни, люди рванулись к завалу. Свист стрел, первый ряд выкосило словно косой, но толпа шла, как прилив, и вскоре драка закипела на завале. На боковых улицах тоже послышались крики и звон оружия, ругань и вопли. Кто-то лез на стены, на плоские крыши, кто-то визжал, что-то смачно шлепалось на камни, и все перекрывал монотонный вой и грохот барабанов. И слышался из темноты громкий визгливый голос, зовущий убивать.

— Их не остановишь, — простонал хозяин. — Они амха!

— Что? — переспросил Дулгухау, выпуская очередную стрелу.

— Амха, одержимые, — перевел обычно улыбчивый Ломизир, сейчас на редкость серьезный.

— А мы их сейчас малость успокоим, — ответил Ангрим. Дулгухау натянул мощный лук. Сейчас надо убить этого говорливого. Обезглавить толпу. И не паниковать. И не думать о том, как нас мало, а бежать некуда…

Он прищурился. Время, как всегда бывает в эти мгновения, словно застыло. Снова сверкнула молния, и в ее свете морадан увидел высокого тощего жреца. В алых одеяниях, в золотой повязке, и окружал его пусть небольшой, но хорошо вооруженный отряд. Балрог задери! Это не «нищие монахи». Это мятеж. Городскую сволочь и голодных паломников просто гонят впереди, как тупое стадо…

Дулгухау стиснул зубы и спустил стрелу.

У ворот было спокойнее. Князь, видимо, условился, что ему кто-то отворит ворота, но не ожидал напороться на морэдайн, которые с интересом посматривали на него со стен. Князь ругался и сыпал проклятьями, но к штурму он готов не был, потому Хадин отправил часть людей на помощь к Дулгухау. Ханаттаннайн из гарнизона весело прыгали на стенах, оживленно переругиваясь со стоявшими на диком ветру княжьими воинами. В небе грохотала сухая гроза. Смысл разговоров в основном сводился к тому, кто, как и сколько раз чью мать оттрахал. Это было скучно. Садору охотно и с удовольствием переводили витиеватые ханаттайские словеса. Убавляясь его смущением.

— Ничего, скоро сам так костерить начнешь, — стуча зубами от ветра и возбуждения, осклабился в бороду кривой ветеран. — Ничего. Продержимся. Доживем…

Вспышка. Молния? Нет, что-то другое. Свет не ослепительно белый, а багряно-красный.

Толпа замерла, потом заорала в ужасе и начала протискиваться во все стороны, убегая от чего-то. Жрец, булькая горлом, медленно валился вниз, в вонючую уличную грязищу. Кто-то, обезумев лез прямо под стрелы, на стену, какой то кровавый шматок шлепнулся о колено Дулгухау — морадан даже не испугался, совершенно спокойно отмстив, что это чья-то оторванная рука.

Казалось, что та сила, что прежде гнала толпу вперед, исчезла, и теперь толпа стала похожа на вырвавшихся из горящего загона боевых быков. Обезумев от страха, толпа ринулась хоть куда-нибудь, под завал потекла кровь…

— Стрелять, скидывать их отсюда! — почти визжал Ангрим.

Сзади, со стороны ворот, послышался топот ног и дружное мораданское «бей!».

— Аййй! — радостно взвыл хозяин постоялого двора, хлопая себя по коленям. — Пришли!

Дулгухау непонимающе посмотрел на него. Откуда-то вынырнул Садор и сбивчиво, изумленно затараторил, что перед воротами идет схватка, что князь попался меж двух огней, что пришли Золотые Щиты и что Хадин отправил его с тремя десятками на помощь…

Дулгухау коротко кивнул, спрыгивая с крыши.

— За мной! — заорал он. — Перережем эту сволочь!

И тут из темноты послышался голос, заставивший всех замереть — и толпу, и приготовившихся стоять насмерть воинов, что окружали убитого жреца. Голос этот был слышен всем, хотя Дулгухау руку мог поставить — человек говорил не громче, чем при обычном разговоре. Тем не менее даже гроза и вой ветра не мешали слышать его слова. И еще невероятнее — толпа замирала, как мышь при взгляде на змею. Дулгухау понимал, почему — он не понимал слов, но ощутил, что и его паутиной оплетает странное вялое спокойствие. Он зажмурился и замотал головой, стряхнув наваждение. Когда он снова открыл глаза, наткнулся на темный, тяжелый и мрачный взгляд молодого человека на коне, стоявшего на дальней от схватки стороне площади. Он не вмешивался в бой, просто смотрел, чуть заметно улыбаясь. А схватка угасала, словно уголь под дождем, от его слов. Толпа замерла в священном ужасе. Он снова сказал что-то, и люди рыдая, попадали на колени.