Алина Лис - Изнанка свободы

— Но потом дошли слухи о том, что ты сделал в Ува Виоло. И я вернулся. Когда увидел, что осталось от армии Фреццо, понял — тебя не победить обычной магией. Ты и тебе подобные выродки — ошибка богов, которую нам надо исправить. И я сейчас займусь этим.

Он поднял меч и отсек мне левую кисть.

Мгновение я ничего не чувствовал. А потом закричал.

— Нападайте, ваше высочество. Ну же! Не надо бояться!

— Я не боюсь! — беловолосый шестилетка замахнулся деревянным мечом.

— Вы боитесь боли, принц. Стоит мне сделать поднять руку, как вы отступаете. Не надо. Боль — друг. Она — жестокий, но самый лучший учитель. Слушайте ее. Леди Боль всегда с вами. Подскажет, когда надо остановиться. Когда звать врача. И поможет понять, что вы еще живы.

Боль. Боль такая, что невозможно, немыслимо представить. Она раскаленными, пульсирующими обручами сжимала предплечье, поднималась вверх, к плечу, и отдавалась во всем теле. Каждый вдох был пыткой. Леди Боль кричала, что я жив, а я мечтал о смерти.

Ничего не осталось, кроме боли, и это было почти благословением. Она подчиняла себе целиком. Не давала думать.

Я кричал. Потом крик сорвался на хрип. Боль сидела рядом и держала за руку. За то, что когда-то было моей рукой. Над головой что-то бубнил о своей мести Марко.

Скрип двери нарушил свидание с жестокой леди.

— Элвин? Я слышала крики. О, БОГИ…

«Уходи! Беги!», — хотел я сказать ей. Горло выдавило лишь хриплый шепот.

— Сеньорита Рино, — я зря боялся за Франческу. В голосе Марко звучало благоговение. — Я пришел подарить вам свободу.

— Кто… кто вы?

— Вы не помните меня, сеньорита? Я — брат Лоренцо. Марко.

— Марко? — ее голос дрожал. — Что ты делаешь?

Она подошла ближе. Я подумал — хорошо, если последнее, что я увижу в жизни, будет ее лицо.

— Вы все так же прекрасны, сеньорита. Совсем не изменились, — торопливо нес этот осел.

— Что ты делаешь?

Глаза застилали слезы боли. Я отчаянно моргал, но все, что видел — подол платья и атласную туфельку в луже крови.

— Скоро монстр будет мертв, обещаю. А сейчас… вам лучше выйти. Это зрелище не для леди.

Звякнул металл.

— Зачем это? Похоже на инструменты врача.

— Я остановлю кровь, потом увезу его. Мы хотим изучить таких, как он. Разобраться, как контролировать их, заставить служить людям. Обещаю, он заплатит за все свои преступления и умрет в муках. А потом я вернусь, чтобы снять с вас эту мерзость.

— Подожди, дай взглянуть, — теперь голос Франчески был тих и задумчив. — Поверить не могу, что он — побежден. Мне казалось, это невозможно.

Она опустилась на колени и я смог увидеть ее. Это был лучший прощальный подарок от жизни, какой я мог просить.

Рука девушки сомкнулась на рукояти меча.

— Знаете, я всегда восхищался вами. Ну конечно не знаете, я же не говорил. Помните, как я приходил к Лоренцо? Вы тогда отдали мне цветок, который носили в волосах. Я потом засушил его и хранил…

— Помню. Прости, Марко.

Он рухнул рядом. Лезвие вошло в горло. На лице застыло выражение безграничного удивления.

Франческа склонилась надо мной.

— Элвин! Не смей, слышишь, ты, не смей умирать!

Треск ткани. Боль оживилась, вгрызаясь в культю стальными зубами.

Франческа выкрикивала мне в лицо еще что-то, но я не слышал. Мир утонул в беззвучии.

Хотел сказать ей что-нибудь на прощанье. Не смог.

Все заволокло красным, и милостивая Леди Боль наконец выпустила меня из своих объятий.

Я не умер. Когда сознание вернулось, обнаружил себя в кровати. Не удалось и утешиться спасительными иллюзиями, что все это лишь ночной кошмар. Стоило открыть глаза, как стерва-память взялась за меня.

Левая рука лежала поверх одеяла бессмысленным обрубком, и я малодушно пожалел, что остался жив. Но рядом, присев на краешек кровати, дремала Франческа. Стоило шевельнуться, она проснулась.

— Элвин! Тссс… лежи. Все хорошо. Доктор скоро придет.

«Зачем ты это сделала?» — хотел я спросить у нее. С губ сорвался только хриплый шепот.

— Молчи! У тебя еще и голос сорван. Доктор Альпин сказал: полный покой. На, выпей.

Перед губами возникла чаша с отваром, пахнущим травами. Я послушно сделал глоток и снова закрыл глаза. Хотелось сбежать. Реальность вызывала тошноту, и я позволил сну унести меня прочь.

Приходил Альпин. Я не знал, как Франческа сумела заставить высокомерного зануду, который никогда меня не любил, заняться моей персоной, но он был лучшим в Дал Риаде.

— Все не так плохо. Рана аккуратная и чистая. Дайте мне неделю, от нее останется только шрам. Шрамы украшают мужчин, — говорил он с преувеличенной бодростью, обращаясь больше к Франческе, чем ко мне. — С горлом еще проще, но, чтобы лечение было успешным, я бы рекомендовал пока помолчать. Именно лорду Элвину я бы рекомендовал молчать как можно дольше.

— Как долго? — спросила она.

— Желательно всю оставшуюся жизнь, — хихикнул этот козел. — Тогда можно хотя бы надеяться, что она будет долгой. Все беды этого молодого человека от того, что он сначала говорит, а потом думает.

Девушка усмехнулась:

— Боюсь, убить его будет легче, доктор Альпин.

— Увы, вы правы, дитя. Голос восстановится через пару дней, а пока пусть ваш хозяин поменьше болтает.

— Хватит, — я закашлялся и продолжил хриплым шепотом. — Хватит разговаривать так, словно я — мебель. И что насчет… — здесь я скосил глаза на забинтованную культю и поморщился. Каждый раз, как взгляд падал на то, что когда-то было моей левой рукой, хотелось выть от отчаяния.

Доктор развел коротенькими ручками:

— Простите, лорд. Я — адепт Жизни, и мне многое подвластно. Но всему есть пределы. Я мог бы собрать и зашить вас заново, даже нарежь противник ваши кишки в мелкий фарш. Но я не умею приживлять отрубленные конечности. Там разрублена кость, сухожилие, связки… и от сустава ничего не осталось. Вы же не думаете, что достаточно, как в сказках, приложить ее обратно и побрызгать зельем?

— Можно попытаться, — зло буркнул я.

— Лорд Элвин серьезно хочет, чтобы я попробовал? — оживился Альпин. — Дитя, что вы сделали с недостающей частью этого молодого человека?

— Положила на лед. А что, это правда может сработать? — в голосе Франчески звучала надежда.

— Нет. Но мы с вами получим немного удовольствия, наблюдая за попытками.

У фэйри очень хорошая память. Альпин не забыл и не простил ни единой шутки или мимолетного издевательства, которыми я когда-то одаривал его. А я был щедр на них: мне нравилось подначивать медика, тот никогда не соглашался на роль безмолвной жертвы. Его прямота и ехидство составляли отличную пару моему сарказму.