Гай Кей - Блуждающий огонь

В ее гостиной спали трое мужчин. Ни один из них даже не шелохнулся, когда она прошла через эту комнату и, не выходя в коридор, отворила в дальнем конце гостиной маленькую дверцу и — босиком по ледяному каменному полу — быстро пробежала по тайному узкому проходу и отперла еще одну дверь, находившуюся в его конце.

Она вышла прямо под купол, за алтарем, на котором возвышался священный топор. Здесь она остановилась было в нерешительности, но тот голос в ее душе звучал очень громко, настойчиво, ликующе и одновременно печально, и он увлекал ее за собой…

О да, она была Верховной жрицей! И это была ночь Майдаладана, и то невозможное жертвоприношение уже было совершено. Она взялась обеими руками за рукоять топора, который имела право поднимать только Верховная жрица, и слегка приподняла его с колоды, на которой он покоился. Она несильно качнула им и тяжело уронила его на алтарь. Возникло гулкое мощное эхо. И только когда эхо умолкло, Джаэль возвысила свой голос, дабы произнести те слова, что звучали у нее прямо в сердце.

— Лиадон снова умер! — выкрикнула Джаэль. — Слава Лиадону, ибо он умер! — И она заплакала. И горе ее было искренним, и она знала, что каждая жрица во Фьонаваре слышала ее сейчас. Эта власть была ей дана: она все-таки оставалась Верховной жрицей великой Богини.

Постепенно просыпались все те, кто сейчас находился в ее Храме. И они, только расставшись со сном, бежали в святилище и видели там ее, Джаэль, в разорванных одеждах, с окровавленным лицом. И видели, что топор вынут из своего гнезда.

— Лиадон снова умер! — опять закричала Джаэль, чувствуя, как горе и торжество поднимаются у нее в душе, требуя выхода. Теперь уже все жрицы Мормы собрались вокруг нее; она видела, что и они тоже начали рвать на себе одежды, лица их искажает дикое горе, и слышала, как они возвышают свои голоса, чтобы оплакать ЕГО, как это от всего сердца делала и она сама.

Рядом она заметила плачущую послушницу. Девушка принесла плащ Джаэль и ее башмаки. Верховная жрица быстро накинула плащ, обулась и двинулась прочь, ведя всех служительниц Мормы за собой, и все они шли на восток, откуда и доносился слышимый ею зов. В святилище остались мужчины — два мага, три короля, — и в глазах у них был страх. Мужчины почтительно отступили в стороны, давая ей пройти. Но одна женщина ей дороги не уступила.

— Джаэль, — спросила бледная Ким, — кто это был?

Она почти не замедлила шагов и резко ответила:

— Я не знаю. Идем! — И вышла наружу. По всему Морврану горели огни, и вдоль длинной улицы, что вела из города, к ней со всех сторон сбегались серые жрицы. Привели ее лошадь. Она уселась в седло и, не оглядываясь и никого не ожидая, поехала в Дан Мору.

Все двинулись за ней следом. И частенько по двое на одной лошади: воины сажали жриц перед собой в седло, а те никак не могли усидеть и падали, и плакали, потому что их только что подняли из постели. Это был Майдаладан, и близился ранний рассвет, и в серых, светлеющих с каждой минутой сумерках они добрались до пещеры и… увидели пса.

Артур спешился и подошел к Каваллу. Несколько мгновений он смотрел своему верному псу в глаза, потом выпрямился и посмотрел в сторону пещеры. У входа в нее Джаэль преклонила колена; вокруг нее прямо на снегу цвели красные цветы; по лицу жрицы ручьем текли слезы.

Взошло солнце.

— Кто? — спросил Лорин Серебряный Плащ, нарушив долгое молчание. — Кто это был?

Теперь у пещеры собралось уже очень много людей. Все встревожено озирались, оглядывали друг друга, Щурились в ярких лучах утреннего солнца.

Ким Форд зажмурилась, словно от боли.

И тут все стоявшие вокруг жрицы богини Даны запели — сперва неуверенно, но все более и более слаженно — плач по мертвому Лиадону.

— Смотрите! — сказал Шальхассан Катальский. — Снег тает!

И все посмотрели — кроме Ким. И все увидели.

«О, мой дорогой!» — думала Ким и слышала, как шепот вокруг перерастает в рев. Священный трепет. Неверие. Первый всплеск буйной, отчаянной радости. Жрицы завывали от горя и восторга. Солнце сияло над тающими снегами.

— А где Кевин? — вдруг резко спросил Дьярмуд. «Где, ах где? О, мой дорогой!»

Часть IV

КАДЕР СЕДАТ

Глава 12

Будучи старшим из трех братьев, Пол Шафер, в общем, имел представление о том, как следует обращаться с детьми. Однако подобные общие представления здесь не очень-то годились: ребенок был слишком необычен. И первое утро, проведенное с Дари, было для него особенно тяжелым, потому что Ваэ было совершенно не до него, ей и так горя хватало. Она оплакивала утрату сына и в ужасе думала о том, как бы ей — это казалось почти невозможным! — написать письмо в Северную твердыню с просьбой отпустить мужа домой.

Пол пообещал ей, что письмо непременно будет туда доставлено, и вышел с Дари на улицу. Он рассчитывал поиграть с малышом, однако ничего не вышло: Дари — теперь на вид ему можно было дать лет семь-восемь — оказался совершенно не в настроении, играть не захотел и к Полу все еще относился весьма настороженно.

Вспомнив, какими были его младшие братья лет десять-пятнадцать назад, Пол попытался просто поговорить с ним, не заставляя его отвечать на вопросы, не подталкивая к какому бы то ни было решению и не выказывая ни малейшего намерения потискать его или хотя бы понести на плече. Он просто рассказывал ему о разных вещах и совсем не так, как обычно разговаривают с ребенком.

Он рассказал Дари о своем мире и о Лорине, великом маге, который способен перемещаться из одного мира в другой. Рассказал об этой войне и о том, почему Шахар, отец Дари, вынужден находиться так далеко о дома; и об ответственности мужчин, о том, в скольких еще семьях отцам пришлось пойти на войну, затеянную силами Тьмы.

— А Финн все равно мужчиной еще не был! — заявил Дари. Это были его первые слова за все утро.

Они шли по лесу, по извилистой тропинке. Вдали слева Пол видел за деревьями воду озера; видимо, это было единственное озеро во Фьонаваре, которое не замерзло. Он внимательно посмотрел на Дари, точно взвешивая собственные слова, и спокойно сказал:

— Некоторые мальчики становятся настоящими мужчинами раньше других. И ведут себя тоже как настоящие мужчины. Вот и наш Финн был такой.

Дари — очень красивый в своей ярко-синей куртке и шарфе, в варежках и теплых сапожках — мрачно на него воззрился. Глаза у него тоже были совсем синими. Потом, точно придя к какому-то решению, он сообщил Полу:

— А я могу нарисовать цветок!

— Я знаю, — улыбнулся Пол. — Палочкой. Твоя мама мне рассказывала, что вчера ты нарисовал на снегу замечательный цветок.