Мария Гинзбург - Лес великого страха

Гномица прикончила кружку одним большим глотком и поднялась. Подруги подошли к окну и стали снимать ставни.

– И что мужчины в тебе находят? – заметила Хэлл задумчиво. – Я не в обиду, я просто так, – добавила она поспешно. – Ведь ты же холодна, как… как…

– Как Железная Стужа, – согласилась Морана. – Видишь ли, есть время для холода и время для тепла. Есть время для тьмы и время для…

Ставень поддался их усилиям и поехал вниз. На пол таверны легли первые лучи взошедшего солнца – розовые и теплые.

– Света, – закончила Морана.

– Однако возникает ощущение, – кряхтя, отозвалась Хэлл. – Что когда наступать тем или иным временам, решаешь именно ты.

– Это – ложное ощущение, – рассеянно ответила суккуб. – Я могу только предвидеть, и это я умею хорошо. Правда, это еще никого не спасло…

Она задумчиво посмотрела в сторону двери, из-за которой доносились тяжелые удары топора и курлыканье Газдрубалы. Лицо Мораны исказилось.

– Пойду сделаю маринад, – сказала Хэлл и скрылась в кухне.

Захлопали дверцы шкафчиков с приправами. Затем, судя по острому теньканью и сдержанному проклятию, гном уронила нож.

– Помидорчики не забудь добавить, – заметила Морана.

Раздался страшный грохот. Аккомпанементом к нему послужили заковыристые проклятия. Суккуб обернулась и увидела на полу Андерета и Шэда. Гости вчера засиделись допоздна и возвращаться в Бьонгард уже не рискнули. Ежи не появлялись в округе Бьонгарда уже месяца два. Но помимо партизан, в лесу хватало существ, которым кони с всадниками могли показаться лакомыми кусочками. Просто ужин с добавкой и доставкой на дом!

Закадычные друзья сидели у подножия лестницы, ведущей в номера. Видимо, спуск оказался стремительным, но и более болезненным, чем предполагалось. На верху лестницы стояла Сташи. Заметив Морану, она приветственно кивнула. Судя по ее усталому, но довольному личику, о ком бы она ни плакала вчера, либо Шэд, либо Андерет, либо оба они вместе смогли осушить слезы вампирки.

– Пива, хозяйка! – простонал Шэд. – Горю!

– Вижу, дыма много, – ответила Морана. – Сейчас потушим.

– А мне винца, – слабо добавил Андерет. – Беленького, сухого, «Слеза дракона» урожайного восемьдесят второго года, погреба Элиезертт…

– Конечно, конечно, – ослепительно улыбнулась Морана. – Желание клиента для нас закон… Кушать что будем?

Высоко в алом закатном небе кружились ласточки. Раскаленный край солнца еще был виден над домами. Но сумерки уже выходили из спутанных крон кипарисов, вытекали из-под изящных лавочек, стоящих на аллее вокруг клумбы, выныривали из темных вод Нудая и двигались на город, стряхивая с себя мягкие иголки, щепки, фантики, последние капли воды. Женщина в оранжевом кёртле, стоявшая на берегу небольшого пруда, переступила с ноги на ногу. Длинный подол сюрко попал ей под каблук.

– Блади раджери![14] – негромко выругалась она.

В зале, где заседал Верховный трибунал, стояла такая духота, что у Энедики разболелась голова. Когда приговор был вынесен, эльфка выбралась в сад и с наслаждением нырнула в свежесть сумерек. Некоторое время она не могла думать ни о чем, бесцельно рассматривая свое отражение в зеленоватом зеркале пруда.

Женственность котта подчеркивали множество мелких лазуритовых застежек на длинных рукавах. Из-за своей формы этот фасон получил название «рукав – летучая мышь». Орнамент на подоле и низком вырезе составляло множество переплетенных между собой полосок оранжевой и голубой кожи. Из таких же полосок был сделан и пояс, длинный конец которого свободно свисал. Грудь голубого сюрко из тонкого сукна украшал меховой пластрон, щедро декорированный бусинами лазурита, бирюзы и оранжево-черного тигрового глаза. Короткие черные волосы эльфки прижимала серебряная сетка, отделанная синей эмалью. Мандреченка, пожертвовавшая эльфке свой костюм, была выше Энедики, да и сам фасон предполагал удлиненный подол. Нижний край сюрко был подбит двадцатью шестью беличьими хвостиками – тринадцатью голубыми, тринадцатью рыжими, разноцветные хвостики чередовались. Энедика, потея и злясь, часто наступала на них. Сюрко был одеждой знати, нарядом для торжественных церемоний, и предполагалось, что подол за красавицей носят пажи. Но эльфке пажа никто не выделил.

Утром, когда Искандер покинул спальню Крона, маг задумчиво посмотрел на Энедику – испуганная эльфка успела накрыться своей туникой из черного шелка.

– У нас в таком виде в суд не ходят, – покачал головой маг. – А уж тем более – на заседание Верховного Трибунала Мандры. Даже свидетели. Даже темные эльфы…

Он потянулся к столику, где лежало магическое блюдце, и катнул нефритовый шар. Крон связался с некой Фетиньей. Как поняла из разговора Энедика, Фетинья была княгиней Тринадцати Белок, то есть, как пояснил Крон с совершенно невозмутимым лицом, области под названием Нижняя Волынь. Такое прозвище было пожаловано князьям Нижней Волыни еще великим князем Мандры Владимиром Солнце за подвиги и ратную доблесть. Энедике было известно шутливое значение слова «белка» в мандречи – так люди называли белую горячку. Эльфке стало понятно, с кем же так доблестно сражался предок теперешних нижневолынских князей.

Княгиня Фетинья в этом году впервые вывезла ко двору трех своих дочерей – для выхода в свет и, разумеется, замужества. Кто из троих княжон пожертвовал костюм для эльфки, осталось неизвестным. Но, судя по качеству украшений и отделки, Нижняя Волынь уже вполне оправилась от последствий войны.

Энедика почувствовала, что на улице по-настоящему прохладно. Она двумя руками приподняла подол и направилась к круглой клумбе с желтыми и красными тюльпанами чуть поодаль. Там стояли лавочки, на которых можно было передохнуть. Эльфка вдруг почувствовала, что у нее дрожат ноги.

Устроившись на лавочке, она ощутила покой, умиротворение и… опустошение.

«Больше я ему не нужна, – текли в голове эльфки отрешенные мысли. – Я исчерпала свою полезность, и к тому же я теперь знаю столько, что…. Мне не выйти из дворца живой». Она размышляла спокойно и холодно, будто думала не о свой судьбе, а финале шахматной партии. Носком туфли она вывела на песке, которым была усыпана дорожка: «Конец». Эльфка использовала слово SchluB, которым в языке авари обозначалась не смерть, а конец игры, завершение партии.

В носу защекотало от подступающих слез, от жалости к себе. Эльфка тихонько заплакала. «Все», – думала Энедика, размазывая слезы по щекам. Она запрокинула голову, чтобы слезы втекли обратно в глаза, и снова увидела ласточек – птицы, все так же бесшумно выписывая круги, спустились ниже. «Будет гроза, – мелькнуло у Энедики. – Но вряд ли я ее увижу».