Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

И разве эльфы не ответили сполна за все свои деяния? Не скажу, чтобы это было наказанием, но свою чашу они испили до дна и честно.

С какой-то жестокой горечью говорил Мелькор эти слова, и, когда он замолчал, Намо спросил его:

— Расскажи мне об Эльфах Тьмы. Ты дал им смерть. Зачем?

Мелькор ответил не сразу, и голос его был холоден.

— Я не стану говорить с тобой о них. Ты пришел узнать об орках — ты узнал. Теперь уходи.

— Я вернусь и буду еще говорить с тобой. И ты будешь говорить со мной, ибо ты этого хочешь, — сказал Владыка Судеб и ушел прочь.

И снова непроницаемая стена окружила заточенного Валу. Кто знает, может, теперь он мог бы рассеять наваждение — ибо знал, что это наваждение, и не было бы вокруг него больше сырых каменных стен и ржавых цепей, может, и цепь, что держала его, исчезла бы — но он не стал ничего делать.

«Манвэ верно выбрал наказание для брата. Нет ничего тяжелее для творца, чем лишиться способности творить. Что бы ни выходило из его рук — разве наказанием исправить душу? А теперь он ожесточен, и сделали его таким мы. Боюсь, что ныне сила его обратится только к злу» — так думал Владыка Судеб.

Что-то произошло с ним после той краткой беседы с Мелькором. Он вышел из врат своих чертогов — редко он покидал их. И чуть не ослеп. Свет. С неба бил в глаза Свет — он понял, что именно это — Свет, а не то, что источали Деревья Валинора! Намо замер, охваченный восхищением. Свершилось великое! Эру дал им новый Дар, как не раз уже открывал им новое в Замысле своем. Но никто не понял Намо. Никто ничего не видел. Они смотрели — но не видели…

Мятежный Вала сидел прислонившись к стене. Волосы его были белы, морщины наметились в уголках рта и на лбу. Руки в тяжелых кандалах бессильно лежали на коленях. Призрачная стена исчезла. Они снова были среди пустоты.

— Что тяготит тебя, Владыка Судеб, Повелитель Мертвых? Голос Мелькора был ровен и спокоен, не как в прошлый раз.

Намо показалось — Мелькор ждал его. Все же ждал.

— Я видел Свет. Но другие — не видели. Ты — видишь. Почему?

— Просто не боюсь видеть. Я всегда пытался увидеть больше, чем было дозволено. Я — не боялся. Вот и все. Вот и расплата…

— Но почему только я? Я и ты?

— Не ты один. Но ты — видишь и смеешь видеть, другие же намеренно закрывают глаза. Ибо Эру не велел. — Злая насмешка звучала в его голосе. — Ничего. Не Валар, так майяр увидят. Как Гортхауэр, — резко закончил он.

— И кто из Валар видит, кроме тебя?

— Ты. Думаю, твои брат и сестра. Может, Эстэ. Наверное, видят, но еще не осознают. И Варда.

Голос его стал сухим и жестким, когда он произнес последнее имя.

— Варда?

— Она видит, но в ее воле закрывать глаза другим. Такова воля Эру.

— Откуда ты знаешь волю Эру? И почему он боится тебя? Почему он хотел закрыть глаза другим?

— А откуда ты знаешь, что Эру боится меня?

— Откуда? Не знаю откуда… Просто — знаю.

— Но так и должно быть. Мы часть разума и замыслов Эру. И любой из нас, обретя себя и осознав себя, способен сравняться с Эру и превзойти его. Только не все на это осмелятся. Если бы ты посмел, ты бы смог… Так перестань же бояться себя, поверь себе! Никто в Валиноре не сравнится по силе с тобой…

Теперь разговоры с Мелькором сделались для Намо необходимостью, как и для его узника. И после каждой беседы Намо замечал, что его видение мира меняется. Не из-за Мелькора — Намо начинал познавать бытие сам. Ему казалось, что он идет по узкой тропинке и по обе стороны — пропасть. Он ступает медленно и осторожно, но — продвигается… Он научился принимать Великую Двойственность в целом и не отвергать ни одной из ее сторон, и, главное, он осознал суть Великого Равновесия Миров и видел его вечное движение и изменчивость — то, что давно превратилось в неизменность в Валиноре. Здесь Равновесие было принесено в жертву Великой Предопределенности. Он по-иному смотрел ныне на Валар и их деяния. Все яснее в душе его разгорался великий дар предвидения, и знал он теперь, что воистину он — Владыка Судеб и что слово его может стать — свершением. Он понимал теперь, что замыслил Эру и что пытался сделать Мелькор, и с болью смотрел на его скованные руки.

Он часто говорил с Мелькором об Арде, об Эндорэ. И улыбка появлялась на губах Мелькора, когда он вспоминал о Смертных Землях. Казалось, он видит то, о чем говорит.

— Там время идет. Там — жизнь. И каждый день — новый, не похожий на другой. Там даже звезды светят по-иному. Нет, не эльфам там жить — они не знают цены жизни, они не понимают сладостную боль летящего времени… Те, кто будет там жить, — Люди. Они увидят Солнце, и никто не сумеет закрыть им глаза. Они будут жить, а не существовать. И будет им дано право выбирать и решать, судить и вершить…

— Ты дашь им это? — спросил Намо.

Мелькор замолчал. Резко поднял скованные руки и до предела натянул цепь. Лицо его стало непроницаемо-холодным.

— Со скованными руками? В этом Эру сильнее меня. Велико искусство Ауле — не вырваться, — тихо и обреченно добавил он, опуская голову.

Теперь оба они были нужны друг другу. Мелькор мог ответить на многие его вопросы, но и он знал не все.

— Ты творил свое — и ты наказан. Ты лишен ныне свободы творить. Но было ли твое Творение к добру?

— Творение всегда опасно, особенно когда творишь в первый раз. А Ауле… — Он посмотрел на цепь и продолжил горько и тяжело: — Это — последнее его творение. Когда творец начинает ковать цепи, он перестает быть творцом. А в твоих руках — я это вижу — лежит великая способность создавать…

— Я не творец. Может, я был бы творцом, если бы мир был иным. Прежним. Я не знаю, кем бы я мог быть. Если бы ты не изменил мир. Теперь я — Мандос. Тюремщик.

— Для меня ты — Намо, а не Мандос. И ты творец. Загляни в себя. Поверь себе. Найди себя. Творец всегда будет творцом.

Намо покачал головой. Он не верил.

— Я не знаю, зачем я здесь.

— Ты здесь потому, что полюбил этот мир, как и мы все.

— И что? Я ведь не сделал здесь ничего. Ничто здесь не создано мной. Зачем я здесь?

— Но разве ты ничего не замыслил в ту пору, когда мы творили Музыку? Разве у тебя не было своей нити в общей ткани?

— Я не понимаю ее. Ведь тогда мы ничего не знали ни об эльфах, ни о Людях. А ведь теперь их судьба — в моей руке, я — Владыка Мертвых. В чем же моя доля? Я не был нужен при Творении Арды. Или я — забыл?

— Я не могу тебе помочь. Просто не знаю — чем. Это правда. Я всегда думал — почему ты, твои брат и сестра пришли в этот мир сразу, когда в нем не было, да и не могло быть, боли, смерти, страданий? Что было оплакивать Ниенне? Над чем властвовать тебе? Или все же ты что-то предвидел?