Мэгги Фьюри - Арфа Ветров

— Внимай мне, о мой народ! — вскричал он. — Сегодня здесь был принят вызов и состоялось единоборство по нашему древнему закону. Я дарую вам, о народ Ксандима, вашего нового Хозяина Табунов — Паррика!

Из толпы послышались насмешки и проклятия.

— Спокойно! — заорал Чайм, утратив прежнюю размеренность речи, и, к удивлению Паррика, ропот тут же прекратился.

— Вы все видели, что я сейчас сделал, — продолжал Эфировидец. — Я произнес заклинание, благодаря которому Фалихас должен остаться в обличье коня, пока заклятие не будет снято. Я сожалею об этом, но не вижу иного способа обеспечить безопасность нового Хозяина Стад, его спутников, а также и мою. Так как у меня нет наследников моего дара, то я один могу восстановить человеческий облик Фалихаса, и я это сделаю, обещаю.., со временем. А до тех пор тот, кто не примет нового Хозяина Стад, разделит участь прежнего.

В толпе снова поднялся ропот, но Чайм уже сказал главное, и на этот раз ему достаточно было поднять руку, требуя тишины, — и ксандимцы повиновались. Паррику, измученному и голодному, больше всего хотелось, чтобы Эфировидец наконец заткнулся и дал новому вождю возможность отдохнуть где-нибудь и хорошо выпить, что кавалерийский начальник вполне заслужил. И чтобы кто-нибудь занялся его ранами.

Но даже он, словно завороженный, слушал Чайма.

— Мой народ, — продолжал тот печальным голосом, — я знаю, вы считаете, что моя дружба с чужестранцами — измена, но я никогда не решился бы на это без серьезных причин. — Он выпрямился, глаза его загорелись. — О ксандимцы, вы должны быть готовы к битве. Казалимцы пересекли пустыню и вступили в союз со злыми колдунами, а также с другими нашими врагами — воинственным Крылатым Народом. Таково было мое видение, и я клянусь вам, что это — правда! — Следующие слова Чайма потонули в реве возмущенной толпы, и он был вынужден вновь призвать своих соотечественников к молчанию.

В наступившей тишине он продолжал:

— Мы невоинственный народ. Мы умеем хорошо защищать свою землю, но нам не хватает дисциплины и военного искусства, что позволяло казалимскому отребью в прошлом безнаказанно совершать набеги на нашу землю. Но теперь все будет по-другому!

Эфировидец повернулся к Паррику, изумленно взиравшему на него.

— Этот чужестранец может повести нас за собой. Он может научить нас военному искусству. Он разыскивает своих друзей, захваченных казалимскими подонками, и будет помогать нам, пока его друзья не будут освобождены, а наша земля очищена. После этого он поклялся отказаться от бремени вождя и покинуть нас, навсегда сохранив тайну нашего народа. О люди Ксандима, принимаете ли вы его — ради блага вашей земли и будущего ваших детей?

На этот раз ответом ему был дружный гул одобрения.

— Ну и мастак же ты речи толкать! — заявил Эфировидцу благодарный Паррик.

— Меньше всего я думал об этом, — скромно ответил Чайм.

Толпа окружила их, с любопытством глядя на Паррика, а кто посмелее, даже пытался потрогать одежду чужеземца.

Сангра, которая до этого стояла в сторонке, возле Сторожевого камня, с мечом в руках охраняя Элевина, протолкалась сквозь толпу.

— Молодчина, Чайм, здорово! — воскликнула она, хлопнув юношу по плечу.

Несколько ксандимцев подошли к поверженному Хозяину Стад и, к облегчению Паррика, помогли бедняге кое-как встать на ноги.

— Но теперь, когда меня признали, ты вернешь Фалихасу человеческий облик?

— спросил он Чайма. Тот покачал головой.

— Это слишком опасно, — прямо сказал он. — Далеко не все еще убеждены в правильности нашего дела, и если бы Фалихас заговорил, он бы мигом перетянул их на свою сторону. Наш прежний Хозяин Стад был довольно жестким гордецом. — Чайм поморщился, словно вспомнил какую-то старую обиду, но потом лицо его вновь прояснилось. — У нас будет время вернуть ему человеческий облик, когда мы выполним то, что нам предначертано. Пока же, о Хозяин Стад, тебе предстоит пир!

— Благодарение Богам! — с чувством сказал Паррик. И вдруг его лицо вытянулось. — Чайм, а мне там надо будет говорить речи?

— За чем же дело стало? — поддразнила его Сангра. — После пары бурдюков с вином тебя труднее заставить замолчать, а не заговорить!

Пряча улыбку, Чайм поспешил успокоить кавалерийского начальника.

— Не беспокойся, Паррик, по-моему, я уже сказал все, что нужно. — И все же он улыбнулся. — Что бы ты без меня делал, а?

— Сам не знаю, — ответил Паррик. — А завтра ты мне снова понадобишься — мы будем готовиться к бою.

Мериэль, притаившаяся за Сторожевым камнем, смотрела, как последние ксандимцы покидают плоскогорье, сопровождая своего нового вождя на пир.

— Вот уж действительно Хозяин Стад! — фыркнула она. Но по крайней мере эти жалкие смертные предприняли хоть какие-то шаги. Она самодовольно улыбнулась. Если Паррик хочет использовать ксандимцев, чтобы спасти Ориэллу, — значит, он приведет ее сюда, вместе с ее отродьем.

— Ну, спасибо, Паррик, — пропела волшебница. — Ты избавил меня от долгого и трудного путешествия по горам. Я подожду, пока вы вернетесь, и сделаю свое дело.

Глава 18. ДУХ ГОРЫ

Ну вот и вся история, — сказал Анвар и отхлебнул вина, чтобы промочить горло.

Эльстер в долгом молчании смотрела на него.

— Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не доверял мне, — сказала она наконец. Анвар кивнул:

— Я должен был сперва убедиться, что тебе можно доверять.

— А теперь ты убедился?

— О Боги, должен же я доверять хоть кому-то! — вскричал Анвар. — Эльстер, мне необходимо выбраться отсюда!

Целительница вздохнула. С тех пор, как Сигнус занялся лечением пленника, симпатия Эльстер к этому удивительному чужестранцу возросла настолько, что это даже беспокоило ее. Но, к стыду своему, Эльстер не находила достаточно мужества, чтобы помочь ему выполнить какой-либо из его замыслов побега, тем более что успех этих планов был очень и очень сомнителен.

— Увы, Анвар, — ответила она. — Что я могу поделать? Моя собственная жизнь висит на волоске, и если бы не мое искусство. Черный Коготь бы давно уже избавился от меня. Но пока я нужна ему, потому что лечу королеву Черную Птицу…

— Кстати, как она там? — перебил Анвар. Эльстер подняла и опустила крылья

— так человек безнадежно пожал бы плечами.

— Она жива, но разговаривать ни с кем не хочет, а кормить ее приходится насильно. Когда кто-нибудь входит в комнату, она отворачивается лицом к стене. Я вижу, ты хмуришься, когда слышишь о ней, но если бы сам увидел ее, то пожалел бы бедняжку. Хотя она и не разговаривает с нами, но, я уверена, горько раскаивается в содеянном.