Ольга Григорьева - Ладога

Я поднял ее с камней, вытер ладонью кровь со лба:

– Хватит. Не виновата ты ни в чем. И прощать тебя не за что. Хочешь, иди со мной – не гоню ведь.

Губы ее дрожали, но все же сдержала всхлип, испуганно кивнула. Трясло ее, словно в лихорадке. Я набросил на тонкие плечи длинный охабень – пускай согреется – и присел, размышляя, куда податься. Хотелось туда, где людей поменьше и чтоб не знал никто. Хорошо бы, вообще одному жить, да жаль, человек не волк – в одиночку суровую зиму не выдюжит. Можно было бы податься вдоль озера к мерянам, можно попытать счастья, пробравшись непролазными топями к карелам иль нарове, а то и еще дальше, к ваграм, чьи ладьи тоже нередко заходили в Ладогу. Я думал, море мечтательно шумело…

– Пойдем обратно, – еле слышно попросила Беляна. – К Неулыбе.

– Нет. – Я встал, так и не решив, куда направиться. Раз вершили боги мою судьбу, пусть они и подсказывают, куда путь держать. Я вытащил из-за пояса топорик, которым снабдила в дорогу Неулыба. Хороший топор, легковат правда…

Вообще-то, обычно так искали виноватых в мелких ссорах, но ничего, сгодится и путь сыскать… Вместо кола сойдет обычная палка… Вбив ее в топор, я крепко зажал конец двумя руками и принялся вращать, шепча про себя:

– Меря, нарова, вагры… весь, карелы, чудь… Беляна понимала – происходит нечто решающее, и молча, со страхом, наблюдала за топором. Не знаю почему, то ли просто спутался, то ли Чужака вспомнил, но неожиданно я шепнул:

– Урмане… – И топор покривился! Боги выбрали.

– Пошли, – позвал я Беляну. Она поднялась и двинулась за мной, сперва нерешительно, а потом, заметив, что идем мы к Ладоге, гораздо веселее. Не понимала, дурочка, что нагадал топор.

«А может, и к лучшему решение богов, – подумалось вдруг. – Узнает Беляна, куда я собрался, и останется здесь, на родной земле. А мне все равно, где доживать».

У разлива Мутной я остановился. Сел на мокрую землю, дожидаясь ладьи и осматривая россыпь островов, в надежде отыскать судоходное место. Я должен был исполнить предназначенное – попасть в урманские земли. Наняться на корабль в Ладоге значило – привлечь внимание горожан, а мне этого не хотелось. Оставалось одно – отыскать место и, положившись на судьбу, дождаться первой ладьи. Один, небольшой и не очень далекий, островок мне глянулся. По всем приметам место там было глубокое, а значит, и ладьи его не минуют. Да и топор бросать удобно из прибрежных камышей.

Беляна терпеливо ждала.

– Шла бы ты, – сказал я. – Я урманской ладьи жду. Уйду морем к варягам.

Она дернулась, будто я ударил ее. Сделала шаг назад. Еще один, а потом, закрыв руками лицо, побежала прочь. «Так и должно было случиться», – устало подумал я. Прикрутил к топору веревку и, скинув рубаху, вошел в воду. Реке я, видно, уже давно стал родичем, и, несмотря на тяжесть тянувшего под воду топора, она не сбивала меня с ног и не засасывала щиколотки в густой ил. Плыть было легко. Мутная словно подталкивала меня к желанному островку. А все же, когда доплыл, почуял, какими тяжелыми стали руки и испугался: «Не докину». И почти в тот же момент увидел летящую на островок ладью. А за ней другую, третью… Богатый урманин шел домой, может, Рюрику равный.

«Не докину, не докину», – билось в голове, и я вновь спустился в реку. С ладьи меня увидели, но особого внимания не обратили. Мало ли какому дурню захотелось на глазах у людей выкупаться? Топор надежно скрывала вода. Я незаметно покачал его. Хорошо, что Неулыба выбрала такой легкий да невесомый. Кидать будет в самый раз, лишь бы силы не подвели. Ладья шла мимо. Киото из варягов уже заметил неладное, закричал на непонятном языке, указывая на меня. В голове у меня было пусто, словно в новой, едва завершенной бочке. Издалека долетел женский голос. Я не оборачиваясь узнал – Беляна. Значит, вернулась, уговаривать прибежала. Выходит, пора!

Топор выметнулся из-под воды, подняв сноп брызг, вертясь полетел над рекой. Варяг у борта завопил истошно, тыкая на него рукой. Веревка натянулась, дернула меня с места. «Достал!» – подумалось удовлетворенно. А потом хлынул в горло поток воды, сорвало в глубину, вслед за уходящей ладьей. Сперва я ошалел, вспомнилось, как чуть не утонул всего несколько дней назад, а после ощутил в кулаке зажатую намертво веревку и начал подтягивать руками набрякшее тело. Волны плескали в лицо, скрывали ладью, но уже было ясно – варяги не обрубили пеньку, значит, наблюдают – долезу ли… Веселятся, наверное. Ну и ляд с ними, главное, не срубили бы, куражась, у самого борта.

Думалось, подтягиваться будет легко, а на деле оказалось – не так уж. Руки болели и ладони жгло, словно не пеньку держал, а каленое железо. Хотелось бросить все, расслабить измученное тело, закачаться на волнах, как те белые птицы, провожая взглядом уходящую ладью.

– Нет, – шепнул я. Синие губы не повиновались. – Боги дали жить. Я должен…

Что должен? Зачем? В тот миг эти мысли не возникали. Наверное, уже тогда меня поцеловала в губы страшная лихорадка Огнея, и даже река не могла остудить ее жар. Горело тело, и горела вместе с ним душа и мысли. А все-таки я долез. Варяги, вдосталь насмеявшись, сжалились, а может статься, выгоду поняли – лишний раб всегда сгодится – и вытянули меня уже в тот момент, когда закрывались глаза, не выдерживая рокочущего перед ними пламени. Потом мне рассказывали, будто, когда уложили меня на палубе, сам свободный ярл Ролло подошел посмотреть на сумасшедшего словена, в одиночку пытавшегося захватить корабль, а затем, сплюнув, сказал:

– Больной да дурной – невелик улов.

И под общий смех отправился вперед на нос ладьи. Только я тогда не смеялся. Только я…

БЕГУН

Больно было, страшно, и я не выдержал – открыл глаза. Открыл и удивился – воды не было, и берегини с ичетиками не вертелись возле, а нависали надо мной плетеным узором зеленые ветви, танцевали на прозрачных листах солнечные блики и пела-заливалась над головой птица-осенница. Сперва показалось, будто в ирий попал, а потом почувствовал в ладони резкую боль и вспомнил все. Ладью Княжью, стрелу, что Изок принял, незнакомца темноокого и взгляд его ненавидящий… Одного вспомнить не мог – кто вытянул меня из воды, принес на бережок, уложил на мягкую, уже пахнущую осенью траву да еще сверху ветвями прикрыл?

И так аккуратно, заботливо, как лишь близкого человека привечают. Может, сжалилась надо мной какая-нибудь берегиня, вот и вынесла? Разожму сейчас кулак и увижу на ладони яркую радужную ракушку – ее дар…

На ладони и впрямь что-то блеснуло, но сразу понял – не берегинин гостинец. Чванилась, сияя под солнцем, неведомая монета на золоченой цепочке – последний подарок того, кого за Чужака приняли. А Чужака больше не было…