Лилия Баимбетова - Перемирие

Ах, милостивые боги, ведь это все принадлежало мне! В глазах северян, и князей, и простолюдинов, именно я была владелицей окружавшего меня безмолвия, пустых коридоров, заброшенных комнат.

И лишь потому, что последняя в роду Даррингов уродилась Охотником, безмолвию здешнему суждено стать вечным. Я могла родить множество детей, но все они принадлежали бы Границе. Мои дочери никогда не достались бы Кукушкиной крепости.

А впрочем, я не думала, что обзаведусь уж множеством детей. Мне скоро должно было сравняться двадцать пять, но я рожала лишь однажды, и ребенок мой скоро умер.

А ведь бывают женщины, что приносят по ребенку всякий раз, как мужчина коснется их. А беременность далась мне так тяжело, и роды были не из легких. И главное — перенести все это лишь затем, чтобы мой маленький сын умер, еще не научившись даже ползать!

А я вдруг… я вдруг подумала. Если он….

Ведь я могу родить Ворона!

Дарсай стоял совсем недалеко и вполне мог бы читать мои мысли; я быстро оглянулась. Он так внимательно рассматривал колонну, словно ему работу резчика предложили оценить. Веклинг куда-то делся.

Захочет ли он близости? Нет. И да.

Схватка Ворона и Охотника дарит порой обоим великое, ничем не объяснимое чудо. И, встречаясь в степи, мы бросаемся друг к другу, словно влюбленные после долгой разлуки. Ибо можно пройти долгий путь до хэрринга или сонга, а можно получить все сразу — под чужим мечом, вслушиваясь в чужую душу.

Что мы обретем в телесном единении — если он читает меня, как развернутый свиток, если я чую каждое движение его души? Ведь я не женщина для него, нет. Я — Охотник. А кто он — для меня?

Все это лишь слова. Они ничего не объясняют. Воронов и Охотников тянет друг к другу, словно магнитом; они для нас ключ, мы для них — замок, поодиночке нам не отпереть двери этого мира. Мы любим смотреть в чужие души, ведь сами по себе мы — ничто, лишь в единении с противником мы становимся чем-то.

И — да, он решится на близость со мной, рано или поздно решится. И не физическое желание будет двигать им, а единственно — любопытство, последнее, что заставляет жить далеко зашедших на пути Духа.

Все это так, но если… если я…. Ведь женщина я все-таки. Вдруг я забеременею?

Не будет ли этот ребенок в какой-то мере тем, что называют тайцзи Границы?

Темнело просто на глазах — как всегда бывает в начале зимы, до дня зимнего солнцестояния. Дарсай обнял меня за талию, и я с удовольствием прислонилась к нему. Запрокинув голову, я заглянула снизу в его лицо. Он еле заметно улыбнулся мне, но улыбка его была мимолетной, она появилась и исчезла, как луч света, сверкнувший в разрыве между туч. Да, он совсем измучился. Но странно — это совсем не беспокоило меня, не затрагивало моего сердца. Я любила его, но тот первый период любви, когда я видела каждое его движение, и это вызывала у меня почти физическую боль, прошел — как-то очень быстро. Ведь было время, и не так давно, когда само его существование причиняло мне боль. Выраженное словами, это кажется странным, но я всегда считала, что боль всегда сопровождает подлинную любовь. Но теперь этот период миновал, и существование его в мире стало для меня привычным. И его боль, его усталость тоже стали для меня привычными. Как скоро это случилось, даже не вериться.

Вдруг до нас донесся крик веклинга:

— Эй! Здесь вода!

Мы оба обернулись. Дарсай снял руки с моей талии и облизал пересохшие губы. Мы постояли так секунды две, а потом бросились на крик веклинга.

Пробежав темным коридором, мы ворвались в темное помещение, шаги наши, гулко отдававшиеся в каменном коридоре, зашуршали по песчаному полу. Воздух был холодный и сырой, пахло водой. Веклинг чиркал кремнем, в темноте вспыхивали красноватые искры. Наконец, веклинг запалил факел. В чадящем свете я увидела, что мы были не в комнате, а в пещере, большую часть которой занимало подземное озеро. Черная вода была неподвижна и маслянисто блестела в свете факела. Веклинг, повернувшись к нам спиной, укреплял факел в держателе. Факел качался, и черные тени метались по стенам.

Дарсай шагнул к озеру и вдруг рухнул в воду. Ледяные брызги разлетелись в разные стороны дарсай жадно пил, опустив голову. За моей спиной раздался голос веклинга.

— Ну, вода здесь, по крайней мере, есть, — сказал он, подходя ко мне, — Холодно только, как в склепе.

Дарсай поднялся на ноги, вытирая мокрое лицо. С его кожаной рубашки и штанов текла вода. Я напилась, легла на песок и закрыла глаза. Было, и правда, очень холодно. Вороны тихо говорили о чем-то, но я не прислушивалась к их голосам. И предпринимать какие-то действия не хотелось. Не сейчас. Лучше я отдохну.

Глава 13 Кукушкина крепость

О, моя крепость. Как смешно это было, как нелепо, но она — моя, и я чувствовала это всем своим существом. Даже если я уйду и никогда больше не вернусь сюда, она все равно будет принадлежать мне так же, как и я буду принадлежать ей. Теперь я понимала это.

Мы разбрелись по крепости — кто куда. Я ходила по коридорам, оставляя следы в пыли, слушая звук своих шагов и нюхая застоявшийся воздух; выглядывала в узкие окна и смотрела на горы, окружающие крепость. Кое-где на горных склонах гнездились белые снежные пятна.

Наконец, я спустилась в тронный зал. Из всех помещений крепости зал этот мне нравился больше всего.

У меня словно роман начинался с крепостью моей. Я ходила, ходила, ходила, и крепость будто прорастала сквозь мою душу. В сущности, все здесь было самым обыденным — кладовые, помещения для прислуги и для стражи, жилые комнаты. Только шкафам здесь предпочитали каменные сундуки, а вместо резьбы стены украшали гобелены — теперь пыльные и грязные. Да еще окна встречались редко.

Быть может, слишком много думая о живых существах, мы упускаем из виду очарование предметов. И крепость моя правильно сделала, избавившись от своих жителей. Безлюдная, она была — прекрасна….

А уж тронный зал здесь был и вовсе прелесть. Великое множество разнообразных колонн населяло его: одни прикидывались деревьями, другие тянулись к потолку чашечками цветов. И все это сливалось в беспорядочный, словно бы живой лес.

В сумерках зал становился таким призрачным, что приятно было посмотреть. Это зрелище словно освещало мою душу, освежало мои глаза — как иногда выйдешь из темного прокуренного помещения в холодный ветреный день, и ветер словно смывает с глаз всю усталость, и тогда ты словно видишь лучше, точнее, чище. Вот так же я стояла и чувствовала холодок под веками.

К ночи ударил мороз. Снег прекратился, и небо очистилось. Даже отсюда, от двери, я видела в узкую щель окна, как проявляются звезды на темнеющем небе. Медленно я пошла между колонн, трогая их открытой ладонью. С тех пор, как мы отправились искать крепость, и особенно после того, как мы нашли ее, меня не оставляло ощущение нереальности. Все было так далеко от меня, вся моя жизнь, Охотники, Граница — все это было так далеко от меня, я словно потерялась среди непривычных, странных условий жизни.