Анатолий Нейтак - Попытка говорить 3. Нити понимания

Полыхнуло. Качнул реальность тихий гром. Возникли в воздухе и без спешки опустились на траву кольцевого поля две фигуры – знакомые и одновременно чужие.

Первое, что приковывало внимание – изломанный, сложно выгнутый и одновременно гармоничный ореол. Частичное воплощение Тихих Крыльев в реальности преломляло свет и само местами излучало его. Никакого буквального сравнения этого с какими бы то ни было крыльями не существовало и существовать не могло. Продолжение ауры? Нет, тоже не то. Видовой признак риллу, окружающий Манара и Ладу, ускользал от любых определений. Да, похож на колебания нагретого воздуха, на целлофановые листы, на призму жидкого хрусталя, на оптический обман, непробиваемый магический щит и ещё много на что.

А говорит ли это сходство что-либо о сути Тихих Крыльев? Нет, не говорит.

- Рин, бродяга! Схетта! Вы вернулись!

Когда-то, проснувшись в "родильном бассейне" и услышав голос Сьолвэн, я был поражён тем, сколько в его шлейфе магии. Так вот: голос Манара в этом плане побивал высшую с огромным отрывом. Пожалуй, простой смертный на моём месте оказался бы счастливчиком, если б отделался кровавой испариной по всему телу и трещинами в костях. Мог бы и умереть на месте.

А ведь Манар просто слегка повысил тон от радости…

Могущество впечатляет. Куда там Мифрилу, "мальчику-мажору"! В энергетике риллу Хуммедо и полноценным собратьям мало уступят… могущество – да.

А вот контроль над ним – увы, не особо впечатляет.

Лада выскользнула из объятий Тихих Крыльев. И я замер, заворожённый её пластикой – снова, как когда-то в недрах туши Квитага, во время и сразу после обряда Обретения. Лада двигалась, как танцевала, танцевала, как жила и дышала, а жила и дышала – как колдовала. Ей не досталось большого могущества, как Манару. Зато гармония пребывала с ней всечасно.

И совершенная нагота её не оскорбляла взор. Более того: далеко не сразу доходила до сознания. Хилла, сроднившаяся с Тихими Ладонями, нуждалась в дополнительных покровах не больше, чем дикий зверь… или, лучше сказать, не больше, чем божество природных сил.

Объятия Лады предназначались в равной мере всем троим: мне, Схетте и младенцу. Как она сумела поделить дружеское тепло с такой безупречной точностью, не имея дополнительных рук и не обладая способностью растягиваться, как резина? Но сумела ведь. Хотя меня и Схетту разделяли полтора шага. Очередное мимолётное чудо, сотворённое с небрежностью истинного мастера…

- И вам всех благ, трансцендентные вы мои, – хмыкнул я. – Несказанно рад снова видеть вас… и потому не стану об этом говорить.

- Ты приблизился к цельности, – объявила Лада. – А ты, – взгляд, предназначенный Схетте, – приблизилась к множественности. Вы с Рином – хорошая пара.

- Как и вы с Манаром, не так ли?

- О, у нас всё иначе.

Отвечая, риллу понизил голос и многократно убавил давление своей мощи.

Я высоко оценил то, что он не решился подойти ближе. А ещё запоздало испугался за сына… зря. На руках у мамы-высшей ему даже осколки власти риллу, вплавленные в звуки манарова голоса, не стали угрозой.

Да что там – младенец даже не проснулся!

- У нас… иначе, – хрустальным эхом откликнулась Лада, отодвигаясь.

Моё сердце пропустило удар.

- Ты что, до сих пор?..

- Да, Рин. Я бесплодна.

- Но ведь Сьолвэн…

- Даже высшие маги не всесильны, – а вот эти слова Манара прозвучали глухо. – К тому же этот… изъян имеет не чисто физическую природу. У истинно бессмертных всегда так. А потом, после обретения Тихих Ладоней…

- Но хотя бы надежда у тебя есть? – тихо спросила Схетта.

Лада повела плечами – как волну по речной глади покатила, только изящней:

- Да. Если я смогу исцелить себя, бесплодие останется в прошлом. Вот только, кроме меня самой, никто не сумеет помочь. Здесь требуется такой уровень териваи, что… но оставим это. Скажи лучше, Схетта, ты уже открыла его имя?

Я хмыкнул – мысленно. Совсем мы зашились, однако, если вопрос об имени для моего сына всплыл только теперь…

К вопросу о вопросе. Лада воспользовалась наиболее точным, по её мнению, глаголом. И значение его находилось существенно ближе не к слову "назвала", а именно к слову "открыла". С таким же оттенком, как, например, в выражении "Джеймс Кук открыл Гавайские острова".

Схетта, не ответив, посмотрела на меня. А я понял её безо всякого ламуо.

И ушёл в транс. …магия имён. Nomen est omen. "Как вы яхту назовёте…" Суеверия – или всё же реальность? Перед моим взором поплыли тысячи теней будущего, отдалённого и не очень, отличающиеся в основном тем, какие имена в этих версиях реальности носил наш сын. Имён было много, очень много – и спустя время, потребовавшееся для сбора статистики, я уже мог утверждать, что имена действительно влияют на судьбу отмеченного ими. Вывести чёткие и ясные законы этого влияния не представлялось возможным, но сам факт воздействия, что называется, налицо.

Ради любопытства я более подробно проследил за тенями, в которых назвал ребёнка Александром, и обнаружил повышенную склонность Саш к яркой, но насильственно прерываемой жизни. В сравнении с ними Валерии оказались более мягкими, склонными к созерцательности и целительству, а Петры – жёсткими, практичными, но опасно прямолинейными. Значение имени даже не всегда оказывалось известно ребёнку. Для возникновения отличий в судьбах, кажется, вполне хватало моего понимания, что означает то или иное имя.

А потом мне попалась линия судьбы, на которой ребёнок словно попадал со своим именем в резонанс. В иных вариантах будущего он регулярно заводил (или ему давали) прозвища. В этом, найденном едва ли не случайно, такая тенденция почти исчезла. Более того: имя словно вобрало в себя некий потенциал, сделавшись нарицательным. Точнее, сын сделал его таковым. Когда из потенциального будущего в очередной раз донеслась вариация на тему: "В честь кого назвали? Ну как же, в честь старшего сына Рина Бродяги!" – я понял, что определился.

- Нарекаю тебя – Тимур!

И тени будущего, в которых звучали иные имена, растаяли с тихим шелестом, похожим на звук сгорающей бумаги.

"А неплохо. Даже в паспорте было бы не стыдно записать: Тимур Евгеньевич Искрин".

Манар наблюдал, заворожённый. Похоже, что учитель отнёсся к решению задачи со всей серьёзностью. При помощи Тихих Крыльев можно было ощутить могучий неравномерный ток. Это Рин Бродяга работал с тонкими компонентами времени, делая что-то запредельно сложное. Даже если бы после обретения Крыльев Манару пришло на ум взглянуть на учителя сверху вниз (как же: я – риллу, а он?) – после наблюдения за выбирающим имя подобные мысли исчезли бы без следа.