Елена Величка - Ушедший в бездну

Феррара встал и поклонился. В этот миг Конрад понял, как не хочет его отпускать. Было ли это озарение или откровение свыше, но маленький Норденфельд внезапно осознал, что его будущее, пока неясное и тревожное, зависит не от глупого и жестокого отца, не от взбалмошного пана Мирослава и не от Дингера, а именно от Феррары.

— Погодите, сударь!

Ювелир остановился и обернулся, вопросительно приподняв брови.

— Я поеду в Амстердам, — быстро, словно боясь пожалеть о сказанном, произнёс Конрад.

Феррара кивнул с сочувственной улыбкой.

— Не стоит принимать поспешных решений, ваша светлость. Вы можете вскоре раскаяться в своём выборе, ведь речь идёт о вашей дальнейшей жизни. Вам придётся не только отказаться от родного отца, забыть дом, в котором вы родились, своё прошлое, людей, с ним связанных, и имя, которое носите сейчас, но, что будет ничуть не легче, стать совершенно иным человеком.

— Моё имя дала мне мать, и я не откажусь от него.

— Увы, ваша светлость, это необходимо, ибо мальчика, которым вы станете, зовут иначе, чем вас.

— Как же его зовут?

— Дейк ван Бёйтенхаус.

Конрад поморщился.

— Не думал, что на свете бывают такие дурацкие имена. Как он выглядит, этот Дейк?

— Он старше вашей светлости на четыре года. У него тёмные волосы и зелёные глаза, но вскоре он примет ваш облик.

— Что будет с Дейком, когда я приеду в Амстердам?

— Об этом не беспокойтесь. Думайте о том, что голландский мальчик никогда бы не смог стать владельцем Хелльштайна, так как исповедует протестантскую веру. К тому же он, как я уже говорил вам, всего лишь пасынок пана Мирослава и имеет не больше прав на наследство, чем вы. Отдыхайте, ваша светлость, и постарайтесь выздороветь до завтрашнего дня.

Выздоровел Конрад очень скоро из-за младшей дочери хозяев. Неугомонная девчонка пользовалась каждой свободной минутой, чтобы заглянуть к нему и поболтать. Гость настолько очаровал маленькую проказницу, что ни окрики и угрозы матери, ни подзатыльники старших сестёр не пугали её, и к вечеру она так замучила его, что он был готов ночевать на улице. Когда утром явился Феррара, Конрад едва не бросился ему на шею.

— Едем немедленно!

Дингер покачал головой.

— А вы уже всё решили за меня, ваша светлость?

Конрад с умильной улыбкой погладил его по руке:

— Не сердись. Я решил за нас обоих, я ведь твой господин и должен заботиться о тебе.

— Вот как вы заговорили, сударь! — удивился слуга. — А если я сбегу от вас в дороге?

Конрад внимательно взглянул на него, точно пытаясь угадать, шутит он или говорит серьёзно.

— Нет, ты не убежишь. Ты уже пытался бросить меня, но вернулся. Без меня тебе скучно и одиноко.

Выехали около полудня: Феррара на своём гнедом, Дингер и Конрад на Султане. Для Дингера явилось неожиданностью то, что им пришлось возвращаться в Прагу. Феррара успокоил его:

— Вам нечего бояться. Прага большой город, и едва ли вы встретитесь там с паном Мирославом. Он не ждёт вашего возвращения. Его люди сейчас направляются в Норденфельд, поэтому для вас безопаснее всего отправиться в противоположную сторону. Я еду в Прагу по необходимости. Там остались мои слуги, вещи и карета. Оттуда мы поедем в Австрию другой дорогой.

Возвращение затянулось на целую неделю из-за дождя, который пришлось пережидать двое суток в придорожной корчме в каком-то хуторе, название которого Конрад даже не пытался запомнить. Было скучно. Время тянулось долго. Ночевали втроём в тесной каморке, пропахшей мышами и сыростью. Конрад грустил. Дингер сердился на него и общался с ним только по необходимости. Феррара держался с обоими очень любезно, с Конрадом даже ласково, и заплатил Дингеру жалование вперёд.

Когда дождь прекратился, тронулись в путь. Феррара не спешил и часто останавливался, давая передышку своим спутникам, в основном младшему. Дингер возмущался: ехать, так ехать! Его дурное настроение и мрачный вид раздражали и тревожили Конрада. "Я боюсь, что Дингер сбежит", — однажды пожаловался он Ферраре. Ювелир улыбнулся: "Не думайте об этом, ваша светлость. Если он не покинул вас до сих пор, то теперь ему и вовсе нет смысла бежать. Деньги, которые я плачу ему, он не заработает на другой службе".

В Праге Феррара снял для своих спутников комнату на постоялом дворе и расстался с ними, пообещав вернуться через два-три дня.

Чувствуя свою вину перед слугой, Конрад старался не докучать ему. Они почти не разговаривали. Дингер надолго покидал своего маленького хозяина ради общества других постояльцев, с которыми мог выпить пива и поиграть в кости. Конрад целыми днями просиживал один в неуютной холодной комнате. Одет он был слишком легко для осени, а дни стояли пасмурные, промозглые. Забираясь в постель, он кое-как согревался. От безделья и скуки в голову ему лезла всякая чепуха. Его волновало долгое отсутствие Феррары. Он боялся, что ювелир передумал и уехал один.

Конрад мечтал о Голландии. Благодаря рассказам Лендерта, эта далёкая страна была ему ближе и намного интереснее, чем Австрия, центр великой державы — Священной Римской Империи Германской Нации, в состав которой входили Чехия и Моравия. Он боялся покидать родные края ради отъезда в Баварию, но Амстердам сиял в его воображении, окружённый мистическим ореолом. Все земные пути сходились в этом городе. Все радости и надежды были связаны с ним. Там исполнялись самые противоречивые желания. Туда уводили самые смелые мечты. Там шумело море. Одно только это могло заставить Конрада отказаться от всего, связанного с его нынешним существованием и ехать за тридевять земель с едва знакомым человеком. Страх был, но он растворялся в фантастических картинах будущего в чужом городе под чужим именем.

Конрад пытался представить себя голландским мальчиком, которого обманчивая судьба возвысила до статуса наследника старинного чешского рода, а теперь намеревалась лишить всего, быть может, и жизни. Суждено ли им встретиться там, в Амстердаме? Конрад не хотел этой встречи и знал, что будет стараться избежать её. Мысли о ней тревожили его. Он впервые осознал себя злодеем. Прежде у него не было ни времени, ни повода для размышлений о своих душевных качествах. Ему никогда не приходило в голову осуждать себя за жестокость и бессердечие. Он был бы возмущён несправедливостью, если бы узнал, что многие считают его вспыльчивым и скорым на расправу. Самому себе он казался добрым и терпеливым, даже кротким, так как порой ему удавалось сдержать вспышку ярости или промолчать, когда злые язвительные слова рвались с языка.