Роберт Скотт - Ореховый посох

Она хорошо помнила лишь, что без конца тихо повторяла: «Нет, пожалуйста, не надо, нет... », а этот фалканский купец, крепко держа ее за горло, все приговаривал в ответ: «Отпустить тебя? Такой лакомый кусочек? Такую ягодку, которая как раз созрела? Нет уж, ни за что, маленькая моя шлюшка!»

И уж он потешился всласть, не обращая внимания на ее мольбы. Купец развлекался, пока в окне не забрезжили первые лучи зари. Увидев, что стало светло, он быстро оделся, швырнул Бринн серебряную монету и, мгновенно спустившись вниз, уехал из таверны.

Уже ближе к полудню ее нашел Сиберт. Она так и лежала на полу, куда ее швырнул тот мерзавец, — очень тихая, глядя в потолок остановившимися глазами. Платье с нее было сорвано, и Сиберт просто в ужас пришел, увидев ее бедное истерзанное тело: худенькие, еще совсем детские ножки от бедер до лодыжек исцарапаны и покрыты синяками, едва заметные груди изранены и искусаны; кровавые следы от укусов виднелись и по всему ее телу, четко выделяясь на бледной коже. Слезы безмолвно текли по искаженному гримасой ужаса лицу Бринн, тоже покрытому синяками и окровавленному, как и ее хрупкое тело.

Трактирщик со стоном бросился к девочке, сорвал с постели покрывало и осторожно завернул ее. Потом пригласил местную целительницу, которая много дней упорно и ласково выхаживала Бринн. Сиберт собственноручно следил, как девочка поправляется, запретив ей появляться на кухне до тех пор, пока она окончательно не выздоровеет.

Через несколько дней после того, что случилось с Бринн, Саллакс и Рен по поручению хозяина отправились на другой конец города за мукой, яйцами и олениной для жаркого. Саллакс подозревал, что именно Рен в ответе за то, что его сестра оказалась в номере того купца, но доказательств у него не было. Но этим утром Рен вдруг стал упрашивать его сначала зайти к сапожнику, который выставил в окне своей мастерской пару отличных кожаных сапог. Саллакс даже посмеялся над Реном, хоть тот и был чуть постарше: эти сапоги стоили столько, что оба они и за три двоелуния на них не заработали бы. Но Рен, хвастливо продемонстрировав ему весьма увесистый кожаный кошелек, все же настоял на том, чтобы они зашли туда и примерили сапоги. Убедившись, что они ему как раз по ноге, он вытряхнул из кошелька горсть серебряных монет и запросто расплатился с сапожником.

— Раз у тебя деньги водятся, хочешь, я покажу тебе кое-что еще? — предложил Саллакс, когда они вышли из лавки. — На это, право же, стоит посмотреть.

И он переулком вывел Рена на небольшую, редко посещаемую площадь, где в тот час не было ни души.

Рен огляделся, но ничего интересного вокруг не увидел, но пока что не догадывался, что, собственно, Саллакс имел в виду. И тут ему вдруг пришло в голову, что зря он, наверное, так глупо вел себя, вытащив при свидетелях из кармана все деньги сразу. Но Саллакса интересовало отнюдь не содержимое его кошелька. Резко толкнув Рена, он прижал его к стене и, прежде чем тот успел сообразить, что происходит, воткнул ему под ребра нож, насквозь пронзивший легкое. Темно-красная, почти черная, кровь так и хлынула из раны. Саллакс несколько мгновений посидел на корточках рядом с умирающим, наслаждаясь его мучениями и хриплым дыханием. Затем легкие Рена заполнились кровью, и он умер прямо там, на пустынной площади.

А Саллакс, действуя неторопливо и осторожно, достал у него из кармана тот самый кожаный кошелек и стащил с ног только что купленные сапоги. Сапоги он тут же вернул сапожнику, сказав, что его приятель стесняется сам попросить деньги назад, хотя деньги эти совсем и не его, а их хозяина.

Сапожник, понятное дело, был не в восторге, но вернул всю сумму, пригрозив, что все расскажет Сиберту, если кто-нибудь из ребят снова вздумает шутить с ним такие шутки.

Вернувшись с закупленной провизией в таверну, Саллакс сказал Сиберту, что с Реном они расстались возле пивной, куда тот решил зайти. К ужину Рен не вернулся, но Сиберт только плечами пожал. У него тоже имелись кое-какие подозрения насчет того, каким образом купцу удалось заманить к себе Бринн.

Заглянув брату в глаза, Бринн сразу догадалась, что тот лжет и ему прекрасно известно, куда подевался Рен. Но, как ни странно, легче ей от этого не стало; напротив, в душе у нее царила мертвящая пустота. А мысль о том, что Рен, возможно, лежит где-то мертвый, даже вызвала у нее некоторые угрызения совести.

Несмотря на то, что физически Бринн совершенно поправилась, но с душевным покоем, как и с девичьей невинностью, она распрощалась навсегда. Она больше никогда не встречалась со своим насильником, зато он часто являлся ей в страшных снах — она снова видела его толстые потные щеки, двойной подбородок, длинный, полумесяцем шрам на запястье и безобразную коричневую родинку размером с небольшую картофелину, что торчала у него на носу сбоку. И та внутренняя стылая пустота тоже никуда не делась. Казалось, душа ее окаменела, и вскоре мужское население Эстрада поняло: нужно дважды подумать, прежде чем соваться к этой хорошенькой, но какой-то мертвой девушке со всякими заигрываниями, не говоря уж о том, чтобы предлагать руку и сердце.

Долгая работа на кухне научила Бринн отлично управляться с ножом, и уже многим подпившим завсегдатаям таверны пришлось пожалеть о попытках шлепнуть ее по заднице, когда она подавала напитки. Она, правда, серьезных увечий никогда никому не наносила — просто метила этих нахалов, оставляя у них на запястье длинный шрам, похожий на полумесяц. Точно такой же шрам был и у того негодяя, который жестоко ее изуродовал, поломав ей и душу, и судьбу.

А через тридцать пять двоелуний после того, как Бринн окончательно поправилась, Сиберт Грегоро неожиданно умер прямо во сне. Бринн известила об этом его сына, давно уже отдалившегося от отца и жившего где-то в северном Фалкане на собственной ферме. Тот в ответ прислал ей письмо, написанное аккуратным почерком, в котором просил, чтобы они с Саллаксом прислали ему только личные вещи отца и его сбережения, а таверну отныне считали своей собственностью.

Брат с сестрой спрятали это письмо в железном сундучке под стойкой и целых семь двоелуний никому не показывали, на все это время оставив таверну Сиберта без хозяина. И лишь после этого, почувствовав, что уже могут принять на себя ответственность за подобное наследство, они обнародовали волю сына покойного.

Однако гораздо больше времени прошло, прежде чем Бринн и Саллакс начали наконец называть таверну своей. Бринн еще долго казалось, что сын Сиберта вот-вот приедет в Эстрад и потребует назад свое законное имущество. Но он так и не приехал, и жители Эстрада были рады, что старик оставил таверну этим трудолюбивым сиротам, которых когда-то пригрел.