Кэтрин Куртц - Легенды Дерини

— Я тщеславен, отче. — Теперь слова вылетали стремительно, наскакивая друг на друга, словно он торопился выложить все как можно скорее. — Все время, когда я рисовал, люди хвалили меня, и я старался еще пуще, думая, что это во благо аббатства святого Фоиллана. И чем больше я старался, тем сильнее люди меня хвалили, и я решил попробовать что-то новое, и стал рисовать вещи, не имевшие отношения к Священному Писанию… А теперь я не могу смотреть на сотворенное мною, не совершая греха гордыни. Я ничего не могу с собой поделать. Мне ненавистно то, что я художник.

Рывком развернувшись и шагнув к аббату, монах рухнул на колени и, ухватившись за пухлую руку, исступленно принялся целовать пастырский перстень.

— Помогите мне, отче! Избавьте от этого искушения, прежде чем я ввергну себя в адские муки, вместе со всеми теми, кто восхищается моей работой.

Молчание тянулось бесконечно. Аббат пытался собраться с мыслями.

Проклятье!

И что теперь делать с манускриптом архиепископа Корригана? И все ради чего… Не столь уж велик грех брата Вайена: все художники тщеславны, это их отличительная черта. Но Вайен достаточно наивен, чтобы это встревожило его всерьез. Возможно, следует пояснить бедняге, что грех не столь уж велик…

— Брат мой!

Налитые кровью глаза монаха торопливо заморгали.

— Да?

— Покажи мне свои опыты.

Полный отчаянья, словно торопясь осудить самого себя, монах устремился к дверям спальни и распахнул ее настежь. На пороге аббат с трудом сдержал возглас, готовый сорваться с уст, ибо теперь он ясно видел, в чем проблема Вайена.

Он был талантлив. Пейзажи на полотнах улавливали и передавали самую сущность жизни, искру заката на окнах замка, пурпурную отдаленность горных хребтов… Ненадолго предавшись созерцанию, аббат отступил и закрыл дверь, а затем принялся расхаживать по комнате. Монах, тоскливо ожидавший его решения у стола с манускриптом, бессознательно потянулся за пером; но тут же вздрогнул и выронил его из рук, словно обжегшись.

И что же теперь делать? Вайену следует позволить заниматься искусством, но так, чтобы гордыня его не могла подпитываться чужой похвалой.

Что-нибудь очень простое, дабы занять руки монаха, но заставить попоститься его самомнение. Что-нибудь достаточно неопрятное, дабы испытываемые неудобства послужили наказанием, достаточным для покаяния. Возможно… гончарное ремесло?

Застыв на полушаге и покосившись на униженно потупившегося монаха, аббат торжествующе улыбнулся. Ну, конечно! Мастер гончар был его старинным другом и вечно жаловался на то, что у него не хватает рабочих рук. Он будет только рад принять помощника, в особенности если этот помощник попадет к нему из скриптория, от извечных соперников, которые не знают недостатка в учениках. А для юного монаха это будет достаточно уничижительно.

С добродушной улыбкой он подозвал Вайена. Монах преклонил колени, и настоятель возложил ладонь на склоненную главу.

— Твоим покаянием будет оставить это искусство и три месяца обучаться гончарному ремеслу. Если к тому времени ты почувствуешь, что тщеславие оставило тебя, то сможешь вернуться к своей нынешней работе. — Возможно, манускрипт архиепископа Корригана сможет подождать до тех пор.

Аббат заторопился к двери и уже открыл ее, как вдруг костлявая рука ухватила его за локоть, и Вайен благодарно улыбнулся настоятелю.

— Спасибо вам, отче.

Раздраженно стряхнув руку, аббат проворчал:

— Не меня благодари. Благодари Господа. — И словно маленькое сопящее грозовое облако, вылетел прочь из комнаты.

Несмотря на незаконченный манускрипт, архиепископ Корриган был столь добр, что выделил деньги аббату для покупки выбранного им мерина, и выигрыш с первых же скачек отчасти пошел и на нужды керамической мастерской. Аббат заглянул в мастерскую, полюбовался на заляпанные глиной колеса и бесчисленные полки Ночных горшков и кувшинов для воды, а затем уже собрался было уходить, как внезапно хлопнула дверь и послышались чьи-то шаги. Из-за высокой стопки блюд настоятель заметил смутно знакомую фигуру в черном, проскользнувшую в соседнюю комнату. Порывшись в памяти, аббат припомнил монаха Вайена, их разговор, состоявшийся два месяца назад, и внезапно решил проверить, как у того идут дела.

Незаметно подойдя к двери, за которой исчез монах, аббат задержался, с подозрением глядя по сторонам. Дверь оказалась старой и растрескавшейся, и сперва он заглянул в щелку, а затем, одной рукой опершись о косяк, настежь распахнул ее.

Склонившийся над комом глины с ножом в руке, Вайен виновато уставился на вошедшего. Когда аббат приблизился, он уронил нож на стол и попятился, заливаясь румянцем.

Это была небольшая скульптура, изображавшая голубку… Распростертые крылья, хвост, распушенный для равновесия, тонкий клюв. Каждое перышко отчетливо выделялось, прочерченное тонким острием, и мрачный взгляд аббата со статуэтки переместился на съежившегося монаха.

— Я полагал, что излечил тебя от этого греха.

Вайен страшился встретиться с ним взглядом.

— Мне казалось, это может…

— Может что? Не вижу никакого прока от этой безделки. — Толстый палец уткнулся в птицу. — Никчемное украшение.

Монах по-прежнему стоял, уткнувшись взглядом в пол. Припорошенная пылью черная голова дернулась в кивке…

— Да, отче.

Наклонившись ближе, аббат уставился на перья. Неплохо, очень неплохо. Даже коготки видны на лапках. Прокашлявшись и вытирая влажные ладони о сутану, он рявкнул:

— И что же это такое, скажи на милость? Голубка, выпущенная Ноем из ковчега? Я не вижу у нее в клюве оливковой ветви.

— Это просто голубь с улицы. — Голос Вайена оборвался, и он дрожащей рукой вытер нос.

Распрямившись и направившись к дверям, аббат в последний раз обернулся.

— Именно такие художества и довели тебя до беды в прошлый раз. И потому единожды и навсегда я намерен излечить тебя от этого. Завтра же явись к кузнецу. Ты будешь подковывать лошадей. Может, хоть это удержит тебя от безобразий.

Задержавшись в дверях, он увидел, как тощий согбенный монах склонился над столом, пальцем проводя по изогнутому крылу, а затем схватил птицу обеими руками и с силой швырнул об пол. Необожженная глина разбилась с глухим стуком. Аббат отвернулся и вышел из мастерской.

Аббат не мог не заметить, что в прошлом этот проклятый монах организовывал всю работу среди писцов и рисовальщиков, и с его уходом, похоже, там ничего не могли толком довести до конца. Отложив в сторону последнее прошение из скриптория о том, чтобы продлить срок выполнения работы, и заметив, что в окна уже льются алые лучи заката, аббат откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, чтобы ненадолго вздремнуть перед ужином.