Ксения Медведевич - Ястреб халифа

Ознакомительный фрагмент

— Скоро ночь… — пробормотал он.

Вдруг Яхья поднял голову и сказал — голосом из тех времен, когда он еще учил Аммара счету и уставному почерку:

— Дитя мое. Я ничего не сказал тебе не потому, что жалел тебя. И не потому, что боялся за исход боя. Я ничего не сказал тебе, потому что исход твоей жизни предопределен Господом миров, и тут уже ничего не изменишь. А страх никакой пользы не приносит.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом Аммар кивнул. И сказал:

— Я благодарен тебе, о наставник.

Яхья ибн Саид медленно кивнул. А потом поднялся и направился к выходу из масджид.

Он распахнул двери, и в них влилась чернота вечера.

— Да поможет тебе Всевышний, Аммар. Он милостивый, прощающий.

Халиф молча кивнул.

Наступала темная ночь.

— Я тебя не боюсь, — тихо сказал Аммар затаившейся где-то в тьме твари.

Двери заскрипели и грохнули, закрываясь.

— Ну? Приходи. Я тебя не боюсь, — упрямо повторил Аммар.

Ночь первая

В двери масджид ударил камень — бронза глухо звякнула в ответ. Снаружи донеслись визг, вой и хохот. Аммару стало интересно, кто празднует попущение Всевышнего во Дворе Звездочета. У взбешенного самийа наверняка подобралась многочисленная свита.

— Амма-а-ар… — ласково позвали с той стороны. — Ты так боишься меня?

Как и предупреждал аураннец, от мягкого голоса его отделяли три печати Али. Трижды разделенный письменами куфи круг, и в каждой из его частей каменная вязь повторяла: Али, Али, Али. Отсекаю путь всякой злой воле, и всякому злому намерению, и всякому волшебству я отсекаю путь — да совершится здесь лишь воля Всевышнего.

Нерегиль бесился у первой черты.

— Челове-е-чек!

Неожиданно вопли стихли и настала полная тишина. Дождь давно кончился, и могло показаться, что дворец и город обезлюдели.

В глухой полуночной тьме звякнул колокольчик. Тинь. Тинь. Тинь. Словно ветер играл с ветвями дерева у гробницы.

За дверями послышался тихий вздох.

— Дитя мое… Аммар?..

Как там говорил лаонский маг?

«Все, что ты услышишь в эти три ночи, есть чистая правда. Ты сможешь задать любые вопросы — и получишь на них нелживые ответы. Это плата за то, что тебе придется открыть двери и выйти к нему».

Ну что ж. Нужно выходить, о Аммар ибн Амир. Даже если за дверями тебя ждет призрак покойной матери, которой ты никогда не видел. Текеш-ханум, сказали ему, умерла родами. Твоими родами, Аммар.

Халиф аш-Шарийа толкнул створки, и они без скрипа и усилия, как во сне, распахнулись.

В мягком свете большой луны одежды женщины казались сероватыми и потрепанными. Колокольцы на столбах погребальных носилок снова зазвенели — еще один порыв ветра вытянул занавеси. Она сидела на подушках. С колокольчиком в руке — тинь, тинь, тинь. Ветер дохнул еще раз, и белое полотнище откинулось и запуталось в ветвях ивы.

Женщина подняла голову, и ткань медленно сползла с ее головы, открывая длинные темные волосы. Аммару было знакомо ее лицо — пять лет назад отец отвел его в тайное хранилище и показал портрет матери. Юноша вернулся живым из своего первого боя — с победой. Отец сказал: «Ты теперь мужчина и имеешь право знать все». До Аммара доходили слухи, что халиф любил его мать любовью безумца, какой не пристало мужчине любить женщину. В безумии своем отец вызвал во дворец художника-самийа и попросил написать портрет любимой. Халиф хотел, чтобы лицо Текеш-ханум сопровождало его в дальних походах, — и преступил запрет Али: не изображать живых существ. Текеш-ханум умерла в родах, оставив безутешному супругу Аммара — и шелковый свиток в ладонь длиной, с которого она глядела как живая: большие карие глаза газели, волна темных волос, стекающих прядями на плечи и грудь. Люди шептались, что халиф положил нечестивое изображение в могилу Текеш-ханум. Но Аммар с того самого дня знал, что под могильной плитой лежит лишь тело матери — а сердце отца и ее лицо хранятся в подземном склепе среди рукописей язычников и опасных предметов силы.

— Дитя мое, — Текеш улыбнулась и раскрыла руки. — Я рада, что смогла увидеть тебя. Мне горько было уйти, не услышав твоего первого крика.

Она спустила ноги с носилок и пошла по неровному скользкому булыжнику. У самых ступеней женщина подскользнулась — бросившийся вперед Аммар успел подхватить ее за руку.

Они опустились на верхнюю ступеньку — Текеш рассеянно водила рукой по резьбе на тяжелой каменной глыбе. Две Сестры — так звали эти парные монолиты, лежавшие у входа в масджид.

— Сдается мне, ты совершаешь ошибку, дитя мое. Я бы не хотела, чтобы ты окончил свои дни, как твой отец.

— Его убили? — ходили и такие слухи в народе.

— Нет, — покачала головой женщина. — Но он хотел смерти. Он остался один, и жизнь тяготила его.

В последние годы отца действительно окружала прозрачная стена одиночества, сквозь которую к нему уже никто не мог пробиться.

— Он отдал все — ради власти. И лишь в конце жизненного пути понял, что обменялся дарами с Иблисом.

Аммар ужаснулся:

— О чем вы, матушка?..

— Ни о чем таком, что можно положить в тайник, — покачала головой Текеш. — Умереть задолго до собственной смерти можно, не дотрагиваясь до проклятого золота или оружия. Власть убивает человека исподволь.

Аммар не сумел выдержать ее взгляд и опустил глаза. Потом сжал зубы, зажмурился, глубоко вздохнул и выдохнул — заветное, чаемое бессонными ночами:

— Я хочу знать то, о чем умалчивают все вокруг.

— Когда лекари и повитухи сказали ему, что спасти можно либо жизнь роженицы, либо жизнь ребенка, он воскликнул: «Женщин у меня предостаточно, спасайте сына!». Для меня он построил мавзолей из мервского мрамора — и лишь с годами понял, что навещает его чаще, чем харим.

— А что Муса аль-Мадини, мой дядя?.. — они уже поднялись и шли в каменной тени прохода.

— Твой отец приказал убить его.

— Это правда, что его убили прямо в михрабе, где он искал убежища?

— Да, — Текеш наклонила голову. — И меня печалит, что ты не спрашиваешь о главном — была ли за ним вина?

— Прости, мама, — Аммар сел на первую из четырех ступеней, ведущих к арке входа, и обхватил руками голову.

Сероватая ткань савана мокла на бугристых камнях у его ног.

— Так была?..

— Нет, — покачала головой женщина. — Твой отец поверил напраслине. Старый Муса, хоть и приходился ему старшим братом, был смирным и безобидным человеком. Он никогда не искал власти. Обоих сыновей Мусы твой отец приказал казнить тоже по ложному навету — они вовсе не желали завладеть Хорасаном и отделиться.