Гленда Норамли - Звезда надежды

Керис скатала карту и перевязала ее лентой.

— Вот, держи. И да будет с вами в пути благословение Создателя! — Она сделала прощальный кинезис.

— Спасибо, — ответила Кози, тоже делая соответствующий жест. — Ты такая милая! Я уже смотрю теперь на паломничество без такого страха, как раньше.

Керис подошла к двери и смотрела, как супруги садятся на коней и уезжают. Потом девушка вернулась в лавку и взяла с прилавка монету. Поколебавшись мгновение, она опустила сребреник в карман фартука.

Из соседней комнаты донесся слабый голос:

— Они уехали?

— Да, мама, уехали, — ответила Керис. Она прошла в основное помещение дома — кухню, где на постели у окна лежала ее мать, закутанная в одеяла, несмотря на теплый день. Из-под одеяла были видны лишь бледное изможденное лицо женщины и худые руки, беспокойно перебирающие заплатанное покрывало.

— Твой отец сказал бы, что ты выбросила верный заработок — не продала вторую карту.

Керис кивнула, ничуть не раскаиваясь.

— Они крестьяне, денег у них немного. Обойдемся мы без их сребреника. — Девушка всплеснула руками. — Едут на тех же лошадях, на которых и пашут, бедняги. Наверное, они год потом не смогут свести вместе колени. А жена из уважения к Закону уже и юбку надела — должно быть, ей ужасно неудобно теперь ехать на таком коне.

— Но, Керис…

Девушка не дала матери закончить фразу.

— Безобразие, что им вообще пришлось сюда ехать, рисковать жизнью, пересекая Неустойчивость, — и ради чего?

— Ради спасения души, Керис, милая.

— Но почему это нужно для спасения души? Разве не достаточно, если они будут молиться в храмах собственного Постоянства? Почему все мы обязаны совершить раз в жизни такое никчемное путешествие и почему церковное проклятие и ад грозят тем, кто этого не сделает, какую бы праведную жизнь они ни вели? По-моему, паломничество нужно церкви просто для того, чтобы стричь овечек-верующих.

— Чепуха, милая, и ты это знаешь. Если им понадобится, церковники обдерут нас ничуть не меньше в наших местных храмах. Мы совершаем паломничество, потому что так желает Создатель: мы должны хоть раз в жизни показать, что ставим его выше наших личных желаний и даже выше собственной безопасности.

— Неужели Создатель так… так мелочен? Это неправильно, мама. Люди ведь умирают в Неустойчивости, умирают или становятся мечеными, и их изгоняют из Постоянств, так что они уже никогда не могут вернуться к своим близким, — разве это справедливо?

Выражение лица женщины говорило о том, что она уже много раз слышала такие речи от дочери. Она спокойно ответила:

— Те, кто умирает, попадают прямиком на небеса. Ты была бы более терпима в вопросах веры и Закона, если бы была старше и ближе к смерти, дитя.

Керис поморщилась. Слова матери отозвались болью в ее душе: девушка прекрасно видела, что той становится все хуже. Огромная опухоль, поселившаяся внутри у Шейли Кейлен, высасывала из нее жизнь. Женщина стала немощной. Даже ее волосы, когда-то густые и роскошные, казались теперь ломкими и тонкими, как кружево, украшающее ворот ее ночной рубашки. Такая вольность была нарушением Закона, но ясно говорила: раньше Шейли была сильна духом и готова восстать против тирании наставников, даже если это и выражалось всего лишь в украшении нижнего белья. Керис сказала матери с непривычной нежностью:

— Отец скоро вернется домой. Может, даже еще сегодня.

— Может быть. Но, Керис, ты ведь слышала, что сказала та паломница: им на пути встретилось четыре не нанесенных на карту потока леу. Отцу придется много потрудиться. Ты положила сребреник в кассу?

Керис покачала головой и вынула монету из кармана.

— Чтобы Фирл пропил или проиграл его? Нет. Сребреник пойдет на снотворное тебе, и еще останется, чтобы заплатить мастеру Фериту за ямс и лук, которые он купил для нас на рынке на прошлой неделе. Фирлу незачем об этом знать.

Мать вздохнула.

— Мне не нужно… — начала она, но ее прервал неожиданный отчаянный визг кошки.

— Ерри! — удивленно воскликнула Керис и выглянула в лавку, чтобы узнать, что так испугало обычно спокойное животное. Во дворе спешивался еще один посетитель.

— Тихо! — зашипела на кошку Керис. Та забилась в угол и сердито била хвостом. Керис посмотрела за дверь, подумав, что дело в собаке, которая может сопровождать путника, но ничего не увидела. У двери оказались привязаны две переправные лошади, одинаковые, как близнецы. Маленькие, с толстыми шеями, жесткими гривами и жилистыми ногами, с покрытыми черными и коричневыми полосами грязно-серыми шкурами, эти животные не блистали красотой и часто вызывали насмешки тех, кому не приходилось на них ездить. Их ценность заключалась в выносливости — переправные лошади могли скакать много часов, неся тяжелые вьюки, — а также в умении прыгать: не в высоту, а в ширину. Задние ноги таких коней были подобны стальным пружинам, но при этом их спины были узкими и с хорошей прослойкой жира, так что ездить на них было удобно. За такие достоинства переправным лошадям прощали плохой характер и нетерпеливость. Жители Неустойчивости — те леувидцы, чьи семьи жили в Постоянствах, но кто зарабатывал на жизнь как проводник, картограф или торговец, — не признавали никаких других коней и по традиции возмущались, если такие животные попадали в чужие руки.

Даже если бы она не увидела коней, Керис скоро поняла бы, что их владелец — житель Неустойчивости. Его окружала аура уверенности в себе и пренебрежения к общепринятому, типичная для тех, кто выбирал себе занятие за пределами Постоянств. Проводники, курьеры, купцы, картографы — люди, ведущие полную опасностей и часто одинокую жизнь, обращали мало внимания на условности, и хотя некоторые терялись, оказавшись в городе, по большей части обладали той же спокойной уверенностью в себе, что и этот человек. Его коричневая одежда была такого же высокого качества, как и одежда Благородных, но лишь в общих чертах соответствовала требованиям Закона. Керис предположила, что путник больше заботился об удобстве, чем об одобрении наставников. С виду ему было лет тридцать пять — сорок. Когда он ловко спрыгнул с коня, девушка заметила длинный кнут, висевший на луке седла. Она видела такое оружие и раньше — плетеная кожа была унизана кусочками стекла — и сразу подумала: что за крутой парень. Глаза человека походили на черный обсидиан; взгляд, который он бросил на Керис, выражал полное отсутствие интереса. Он не видел в девушке ничего, что могло бы вызвать хоть проблеск любопытства, и заглянул в лавку поверх ее головы.

Керис, униженная и задетая, отвернулась от посетителя и прошла за прилавок.