Кирилл Алейников - Клятва

Бесполезно.

В памяти внезапно всплыла давняя клятва, словно горящие буквы возникли прямо в воздухе перед самыми глазами.

Клянусь, что я отомщу Зубе за Лену и за себя.

Шрамы на ладонях запульсировали и начали зудеть. Какая-то мысль словно пыталась пробиться в голову Миронова извне, неся очень важную информацию, нечто забытое, но смертельно важное…

Миронов свернул в подъезд.

Он точно знал, что сейчас убьет этого говнюка. Знание это не пугало, а скорее наоборот – заводило. Надпочечники впрыскивали в кровь адреналин, и он быстро разносился по венам и артериям. Глаза привычно прищурились, а мышцы мелко задрожали.

Сейчас он совершит свое первое убийство.

Хватит бить вполсилы, ломая фарфоровые носы и картонные ребра. Начинается настоящее представление.

Когда к Миронову пришла его звериная сила и ловкость, появилось странное, ни с чем не сравнимое желание. Иногда он думал, что хочется острых ощущений, и ехал на аэродром, чтобы совершить прыжок с парашютом, но на полдороги разворачивался назад. Иногда казалось, что хочется сырого мяса, но так и не оттаявший кусок свинины отправлялся обратно в морозильник. Теперь, когда он поднимался в оплеванном и дребезжащем лифте на восьмой этаж, стало окончательно ясно, что подразумевалось под этим желанием.

Он хотел убивать.

Лифт остановился на восьмом этаже. Ободранные створки распахнулись, и Миронов шагнул в грязный полумрак подъезда, присущий всем без исключения подъездам, где живут малолетние засранцы. Глянув вверх, он увидел сидевшего на ступенях Зубу.

– Ты что, козлиная морда, здесь расселся? – дерзко спросил Миронов вместо обычного в таких случаях приветствия.

Зуба поднял голову и сфокусировал взгляд на лице наглого пришельца. Когда полуспящий мозг узнал, кто пожаловал к нему, Зуба ощерился:

– Ты чё, охерел, Саня?

– Да, Женя, – в тон ему произнёс Миронов. Внезапная вспышка ярости загорелась в его голове…

Клянусь, что я отомщу Зубе за Лену и за себя.

…прошив насквозь сознание Зубы. Молниеносным – как и всегда – броском Миронов кинулся к сидящему и обвил его бритую голову руками. Перед тем как раздался хруст позвонков, Зуба осознал, что умрёт. Но самое главное – он осознал причину своей смерти.

Тело безвольно упало на ступени и скатилось на лестничный пролёт. В агонизирующем мозгу всё быстрее и быстрее крутилось лишь одно слово, постепенно превращаясь в монотонный писк, который в свою очередь вскоре затух:

Умираю умираюумираюмираюмираюмирамирамирмирмимииииии…

Придя домой, Миронов вымыл руки и лицо, налил чашку чая и ушел с ней в свою комнату. Уже пять лет он жил вдвоём с матерью. Отец в своё время решил, что эта семья не для него, и создал другую; братьев или сестер Миронов не имел.

Интересно, он хотел когда-нибудь братишку или сестренку? Вроде бы да… а может и нет. Чёрт его знает.

Последнее время слишком многое переменилось в Миронове. Некоторые вещи стёрлись из памяти напрочь; другие, казавшиеся навсегда забытыми, внезапно всплывали в голове, принося с собой испытанные давным-давно эмоции. Например, он забыл свой первый поцелуй: с кем, где, когда. Зато ясно помнил день семнадцатилетней давности, когда в детском саду изворотливый карапуз больно укусил его за щеку, силясь отобрать пластмассовый паровозик.

Неосознанным движением рука поднялась и коснулась того самого места, где слабые детские зубы насквозь проткнули кожу. Мама тогда закатила такой скандал воспитательнице, что та, наверное, до сих пор икает и крестится.

Иногда приходило воспоминание ещё более раннего детства, когда в возрасте одного года он сделал свои первые шаги. Родители тогда спали после работы в соседней комнате, оставив малыша играться с кубиками в самодельном манеже. Был душный летний вечер, и за полуприкрытой дверью балкона начиналась гроза.

Каким-то непостижимым для родителей образом малыш выбрался из манежа, на четвереньках дополз до середины комнаты и большими глазами уставился на сиреневые громады грозовых туч. Отраженный свет молнии сверкнул в его глазах, оставив на сетчатке белый затухающий след. От внезапно обрушившегося удара грома слабо запели оконные стекла, а малыш тихо сказал:

– Ааа…

Это был возглас удивления и восхищения.

Подтянув ноги, малыш со старческим кряхтением встал в полный рост. Шатающейся походкой – словно пьяный – он мелкими семенящими шагами направился к балконной двери, коротенькими пальцами схватил её за край и распахнул.

Через полчаса мать обнаружила сына стоящим у открытой двери балкона, в диком восторге наблюдающим сильнейшую грозу того лета.

Маленькому Саше казалось, что эта гроза началась специально для него, чтобы он мог любоваться ею, оценить яростную мощь и первобытную красоту стихии, полюбить холод огня, силу ветра и запах озона…

Отпив чай, Миронов улыбнулся. Что-то тогда ему казалось – определенно, но у маленького разума не было таких слов, чтобы описать свои переживания.

Надо же, только что убил человека, а думаю совершенно о другом.

Раньше казалось, что убийство – нечто запретное, чрезвычайно плохое; что оно наносит глубокий след в собственной душе; что человек, совершивший его, дико мучается от угрызений совести, страха перед законом и богами.

Ничего подобного. Лишь чувство удовлетворения и справедливости.

Клятва – вот в чем всё дело. Когда он давал её, то никак не мог предположить, что лишит обидчиков жизни, он вообще не знал, когда и как будет мстить. И тем не менее всё что не делается, делается к лучшему. Зуба был той ещё сволочью, и жалеть о его кончине будет разве что его бабушка.

Тело приятно ныло. Рассудив, что утро вечера мудренее, Миронов расправил постель, разделся, потушил свет и лёг спать.

Сон был таким же глубоким и безмятежным, как и девятнадцать лет назад, когда разбушевавшаяся не на шутку гроза унесла жизни семнадцати человек.

ГЛАВА 5

Когда Саня покинул квартиру Вовы, мы стали считать шишки. Без сознания я пробыл секунд тридцать, получив легкое сотрясение мозга. Хозяину же квартиры – Вове – досталось больше всех. Во-первых, у него был сломан нос и выбит передний зуб; во-вторых, у него была отбита печень; в третьих, пришёл в себя он только после приезда "скорой".

Через несколько дней все ушибы зажили, но в душе каждого из присутствовавших тогда остался настолько неприятно-кислый осадок, что рассасываться он будет ещё долго, а, может быть, не рассосется и вовсе.

Каждый что-то кричал, все спорили, и в конце концов было принято решение немедленно идти к Сане домой и бить ему морду. От этого плана я парней отговорил, дав понять, что ровным счетом ничего у нас не выйдет. Остановились на том, что пока Саня не приползёт на коленях просить прощения, ему будет объявлен бойкот.