Елена Грушковская - Свет на шестом этаже

— Вы что-то хотели сказать? — спросил он со светлой улыбкой.

Татьяна сконфузилась, лихорадочно соображая и пытаясь придумать какой-нибудь вопрос.

— Я хотела спросить… Вам не мешает по ночам свет от вашей лампы? — выдала она наконец.

Он покачал головой.

— Я не каждую ночь бываю дома, — сказал он. — А так — ничего, не мешает.

Только сейчас Татьяна заметила, что у него в пакете было молоко, сметана и кефир. Она смотрела ему вслед, и её сердце вдруг сжалось в смертельной тоске и бешено рванулось из груди — туда, за ним. Хотя Игоря уже не было рядом, она всё ещё как бы чувствовала на себе взгляд его добрых глаз. Что-то по-неземному светлое было в этом взгляде, необыкновенное, но смутное, как воспоминание из прошлой жизни, и вместе с тем до боли знакомое. То, что было всегда — извечно, ещё до её рождения, до рождения её матери и матери её матери. Ей казалось, что эти глаза встречали рассвет тысячи лет назад, что они видели первый рассвет мира.

На этот раз она присутствовала на кухне и участвовала в разговоре, хотя, естественно, не пила ни капли. Разговор зашёл о том, как следует выходить из запоя.

— Сразу, резко это нельзя делать, — убеждал Роман.

Он сравнил это с неким физическим явлением, и разговор перешёл в эту область.

— Это можно сравнить с такой штукой, как самоиндукция. Вообще самоиндукция есть возникновение эдс индукции в проводящем контуре при изменении в нём силы тока. При выключении источника ток не прекращается моментально. Нет. Когда электрическая цепь размыкается, возникает такая эдс, то есть, электродвижущая сила, такая… В общем, она может во много раз превышать электродвижущую силу самого источника. Вот почему нельзя резко прекращать. Это может отрицательно сказаться на организме. Надо постепенно. Понимаете, Татьяна Михайловна?

— Я понимаю, — сказала Татьяна. — Но постепенно — это понятие растяжимое. Постепенно — это сколько? День? Два? А может, неделя? Вы тоже поймите, Роман Михайлович, что у нас времени-то как раз нет.

Отец, приподняв веки, снова начавшие тяжелеть, спросил невпопад:

— А кто её открыл-то, эту индукцию?

— Вообще электромагнитную индукцию открыл Фарадей параллельно с Генри, — ответил Роман. — Но мы говорили про что?

— Про самоиндукцию, — подсказала Татьяна.

— Верно. Хитрая штука эта самоиндукция.

Отец вмешался:

— Ты сначала сказал про электромагнитную индукцию.

— Да, а самоиндукция — это её частный случай.

— Да я знаю, ты меня не учи!.. Я сам тебя ещё поучить могу.

Роман миролюбиво согласился:

— Конечно, само собой, можешь.

Минут десять они спорили о самоиндукции и индуктивности, а также о том, кто раньше открыл электромагнитную индукцию вообще — Фарадей или Генри. Желая прекратить их спор, Татьяна взяла "Физический энциклопедический словарь" и, найдя нужную статью, вернулась на кухню:

— Вот, пожалуйста. Фарадей открыл в 1831-ом году, а Генри — в 1832-ом.

— Так этот Генри просто слизал у Фарадея! — воскликнул отец.

— Здесь сказано, что они пришли к этому открытию независимо, — вступилась Татьяна за Генри. — Такое в науке случается. Они же были по разные стороны океана. Фарадей был англичанин, а Генри — американец.

Тут разговор зашёл о нашем вкладе в мировую науку.

— Самым великим был, конечно, Ломоносов, — сказал Роман.

— "Открылась бездна звезд полна, — продекламировал отец. — Звездам числа нет, бездне — дна". Это Ломоносов. Он был не только учёный, но и поэт.

— Великий человек, — согласился Роман. — Разносторонний. Теперь такие редко бывают. Как Леонардо да Винчи. Только нашего разлива.

Незаметно кончилась выпивка, и Роман сам засобирался в магазин. Он вернулся с двумя "полторашками" пива и четвертинкой водки. Татьяна запротестовала:

— А вот это лишнее. Пиво пейте сколько угодно — пожалуйста, я не возражаю, а вот этого уже хватит.

Роман убрал водку в холодильник. Отец вернулся из комнаты и сел к столу, но с этого момента их дружеская беседа, которая до этой минуты даже в какой-то мере забавляла Татьяну, перешла в русло, которое дружеским уже нельзя было назвать. Началось с того, что Роман сказал:

— Татьяна Михайловна, вы стоите у нас над душой… Как надзиратель. И надзираете, считаете у нас во рту каждый глоток. Может, вам лучше пойти к себе?

Это обидело Татьяну. Она возразила:

— Почему сразу "надзиратель"? А вы не допускаете такую мысль, что я, может быть, нахожусь здесь, потому что мне хочется с вами побыть, пообщаться?

— С трудом верится, — усмехнулся Роман.

Обращение друг к другу на "вы" было между ними в ходу давно — ещё с детства. Началось это как шутка, а потом вошло в привычку.

— Ну, знаете! — Татьяна от обиды даже не сразу нашлась, что ответить. — Что же это такое, ребята? Если я не пью с вами, это ещё не значит, что я нахожусь по ту сторону баррикад. Я всего лишь напомнила вам, чтобы вы не перебрали, как вчера, а то будет плохо. А вы сразу — "надзиратель"!

— Про баррикады вы сами сказали, Татьяна Михайловна, — проговорил Роман. — Я, между прочим, ничего такого не сказал. Баррикады — это война, а у нас нет войны.

— Не цепляйтесь к словам, — сказала Татьяна. — Вы ищете слишком глубокий смысл. Я спрашиваю вас, почему мне нельзя находиться здесь? Я не запрещаю вам пить. Пейте, но знайте меру. Или, может быть, вас раздражает слово "мера"? Я слишком часто его повторяю?

— Мужчина — одно слово, женщина в ответ — слова, — усмехнулся Роман.

Это задело Татьяну ещё сильнее.

— Заметьте, что до этой минуты я больше слушала, чем говорила, — сказала она сухо и с подчёркнутой правильностью грамматических конструкций. — Наш разговор приобретает неприятный оборот, вам не кажется? Я не стану отвечать вам на ваше замечание о мужчинах и женщинах, будем считать, что ничего не было сказано. Но, насколько я поняла, моё общество перестало быть вам приятным. Что ж, мне всё ясно. На данной стадии меня здесь быть не должно. Извините, что так поздно догадалась.

И Татьяна вышла из кухни. Из своей комнаты она прекрасно слышала, что там происходило. Около минуты царило молчание, потом отец спросил: