Арин - Заря

Кстати, оказалось, что он второй по популярности парень (ну, ни дашь ему больше двадцати семи лет!). Даже в нашей группе, хотя до этого урока наши девушки его почти не видели. Первым был какой-то юноша со старших курсов, и то потому, что завоевать его было гораздо легче, чем равнодушного к прекрасной половине учеников наставника.

Но я, честно говоря, ничего особенного в мастере не увидела. Ну, «чистый» брюнет — таких в городе каждый пятый. Серые глаза — вообще у половины жителей. Возраст значения не имеет — ему может быть и пятьдесят и двести, целители медленно стареют, ведь алхимия даже с «обрубленным хвостом» остается алхимией.

Единственное: он был невероятно бледный, и это в конце лета(!). Хотя такое, вряд ли, может прибавить красоты (если, конечно, ты не живешь среди любительниц книг о вампирах).

Наверное, во мне мало романтики. Я за свою восемнадцатилетнюю жизнь ни разу не влюблялась, хоть, и не являюсь искательницей идеала и не страдаю обостренной формой мании величия. Ведь я так и не смогла понять из-за чего все девчонки (если они не влюблены в «звезду» номер один), за исключением разве что Наты, всё занятие пялились (никакое другое определение у меня просто в голову не приходит) исключительно на него. А ухажеры этих девушек досадливо скрипели зубами и нехотя смирялись с неизбежным.

С урока я сбежала, как ошпаренная, так как безответно влюбленные догадались, кому улыбается наставник, и последние десять минут пилили меня взглядами. Воевать с одногруппниками не хотелось, поэтому я решила до начала последней лекции погулять где-нибудь подальше от них.

Поплутав по саду (в Замке была куча внутренних двориков, многие из которых отдавали под ботанические «огороды», как любила говорить мастер Виарона), я решила зайти в библиотеку. Во-первых, я там еще ни разу не была; во-вторых, разрешение на посещение было дано совсем недавно, и люди, вряд ли, начнут ходить туда раньше, чем через неделю.

И, конечно, там оказался мастер!

Увидев его, я прокляла день нашей встречи и тихо попыталась слинять, радуясь, что стояла всего лишь на пороге.

— Что же вы меня так боитесь? — сказал он, погубив последние надежды, невозмутимо продолжая просматривать какие-то пергаменты. Отступать было некуда, да и позорно, поэтому я прошла в зал и села на один из стульев. Лейрон отложил свиток и посмотрел на меня. Взгляд был такой всепроникающий, что я моментально засмущалась и тихо сказала: «Я не люблю, когда надо мной смеются».

— У-у, — он грустно улыбнулся на мои слова и посмотрел в окно, — но разве я смеялся над вашей бедой? Я не умею, к счастью или нет, злорадствовать, и развеселили меня не вы, а нелепая ситуация, в которой мы оба оказались. Вспомните разговор, он явно не способствовал сохранению деловой обстановки.

Я прокрутила наш диалог и хмыкнула. Да уж, ситуация была очень «серьезной». От этого стало стыдно.

— Надо учиться смеяться над собой, Юриль. Ведь так, кажется тебя зовут? — мне оставалось только кивнуть и поднять свой взор от пола. Странно, но в солнечном свете радужки его глаз стали зелеными, как тогда, на улице. И ведь не иллюзия. На свету меняют цвет только серо-голубые глаза, а серые остаются серыми при любом освещении. На секунду захотелось протереть глаза: ну не могут серые радужки становиться изумрудными! Еще раз глянула… фу-ух, показалось, ровный стальной цвет, зеленым и не пахнет.

— Я знаю, но иногда это бывает обидно, — ответила я. Он улыбнулся снова, теперь как-то по-отечески, раньше мне так улыбался только Орнет.

— Понимаю. Но знаешь, Юриль, я, несмотря на внешность, живу не первую сотню лет. И радости в этой жизни было немного. Неужели ты запретишь мне хоть иногда радоваться, вспоминая то происшествие?

Почему-то смотреть на эту улыбку вдруг стало невыносимо, как невыносимо смотреть на человека, потерявшего единственный смысл жизни, у которого вместо рыданий из души вырывается истерический смех, но от этого становится еще горше.

Я не выдержала и уставилась в пол. На его просьбу лишь утвердительно покачала головой, боясь снова увидеть его лицо.

— Ну и хорошо, — он вернулся к документу и неожиданно уже другим тоном совершенно некстати сообщил, — а вы, лайн,[4] уже на пять минут опоздали на «Анатомию». Поторопитесь.

Последнее слово я слышала уже в коридоре…

С тех пор все и началось. Я подозревала, что виной тому были мои мысли об умиротворенности. Сглазила, что называется. Жизнь по мановению руки судьбы резко перестала быть скучной.

Первые «подарочки» пришли в день праздника плодородия. Во время него рынок превращался в украшенный цветами «зал» со сценой, уставленный столами с различными яствами. По традиции, коей более тысячи лет, каждая хозяйка обязана была приготовить к празднику что-нибудь этакое. Моя мама обычно готовила свои знаменитые среди всех знакомых пироги с лимоном. Но такое счастье было лишь для обычных жителей. У учеников в день торжества ничего не изменилось: учеба, книги и внутренние садики. И конечно, Нате взбрело в голову выбраться в город! А то, что это было запрещено — еще лучше — как же, азарт!

Изначально мы сидели после уроков в библиотеке и скучали. Точнее скучала Ната, а я штудировала книгу по травоведению.

— Умираю, — вдруг простонала она.

— Что? — погрузившись в чтение, я не очень замечала окружающий мир.

— Ну конечно. Если я умру, никто даже не заплачет. Никто меня не любит! — это уже смахивало на помрачение рассудка.

— Ты можешь по нормальному сказать, что тебе нужно? — дневная флегматичность сменилась настороженностью.

— Ску-учно! — та-ак, сейчас решит напакостить, при этом втянув меня (пару раз я даже подвергалась наказанию вместе с ней, но потом наставники заметили, кто из нас двоих запевала и, в очередной раз поймав нас, просто сочувственно кивали мне головой). Надо было спасаться.

— А может пойти помочь мастеру Виароне?

— А в городе праздник, — у меня отнялись ноги, ибо для такого человека, как моя подруга, напрашивалось только одно решение.

— Решено! Идем в город! — я чуть не завыла в голос над своей несчастной судьбой и попыталась в последний раз хоть что-то сделать:

— Но нам запрещено, единственный выход — ворота, а его охраняют Стражи.

— А кто тебе сказал, что единственный? — факелы в её глазах полыхнули так, будто туда плеснули спирта.

Она резко вскочила, взяла меня за руку и мы привычно понеслись.

«Пролетели» «стеклянный»[5] коридор, еще несколько обычных исчезло за спиной. Ната выбирала направление, не задумываясь, будто совершала такие побеги каждый день; а я уже не запоминала повороты. Только когда мы бежали по какому-то мостику, до меня дошло, что дорога поднимается вверх. А потом я вдруг я неожиданно поняла, что дорогая подруга неукоснительно к сторожевой башне. Духи-хранители! Там же Стражи!