Лора Андронова - Русская фэнтези 2011

— Где ума набрался? Советовать. — Илья сурово зыркнул на плотника из-под кустистых бровей.

— Лукич сказывал. Дед Лукич, а не Захар. Он… — Николай запнулся, коря себя за несдержанность. — Знает он. Я… научу. Что говорить, как отвечать. Но ты сам. Сам, понял?! Я… н-не… Выпить есть у тебя, ну… у Фрола? Нет? Ты обожди, я мигом.

Николай обернулся действительно мигом. Посидел, собираясь с мыслями, и оттарабанил как на духу кучу заковыристых премудростей, из которых Илья запомнил, дай бог, штук десять.

— Ты время-то не канитель, — предупредил напоследок Чумак. — До ночи чтоб. Ночью гаплык.

— А сейчас?

— Сейчас всяко получше, авось свезет, — огорошил плотник.

— Дык, может… завтра?

— Как хошь. Фрол-то не мне кум. — Чумак топтался в сенях, грюкая щеколдой. — Ежели принесешь, разговорить старайся, не то проку шиш. И это, утром выпускай — привяжешь. До того не трожь, по темноте-то. Никуда не денется.

Перед уходом Илья разогрел остатки макарон и, кое-как впихнув ужин в апатичного, пускающего слюни Фрола, запер того в комнате. Эхма, тяпнуть не закусывая — и с божьей помощью… Сердце ныло горьким предчувствием. Не буди лихо… Илья откупорил бутыль с первачом, достал из буфета посуду. Ну, с почином.

Рюмку — для храбрости, рюмку — на удачу, третью — чтоб держаться твердо, пятую и шестую — еще за что-то, седьмую — для верности. На посошок опять же.

И остатнюю — ради беспамятства. Ну ее, память, к лешему. Не спи потом, мучайся.

Короб на плечо и вперед. Не чаяли, вражьи дети? Здрасьте!

Вы куражиться? Так у меня кураж в крови играет. Потягаемся?

Дождь зарядил поздним вечером, проливной, яростный. Крупные капли щелкали по фуфайке, пропитывая влагой, знобкими ручейками стекали за шиворот; под ногами отчаянно хлюпало. Илья с чавканьем выдирал сапоги из хляби и шаг за шагом брел краем леса. Наугад. К дороге.

Хмель еще гулял в голове, чугунной, неповоротливой, и Илья слабо понимал, где он и что он. Вроде живой, вроде возвращается. Урман позади, кошмар тоже. Ливень стегал кнутом, подгоняя: быстрее, быстрее. Кожа зудела, словно болотный гнус забрался-таки под одежду и кусал не переставая. Бросало в жар. Илья обморочно всхлипывал, переставляя неподъемные, налитые страшной тяжестью ноги, с которых срывались и падали огромные комья грязи. Усталость довлела такая, будто он мельничный жернов на горбу волочил.

В вышине ухал филин, провожая желтыми глазами смельчака, идущего прочь из гибельного урмана. Небо, обложенное тучами, не давало ни лучика света. За глухой облачной пеленой прятался бледный серпик месяца и хрупкие льдинки звезд, но внизу царила густая темень. Подобранная на болоте гнилушка давно перестала светить, и теперь Илья шел, чутко вслушиваясь в ночные шорохи, ловя в них звуки далекой деревни. В воскресенье спать поздно ложатся, особенно молодежь.

Наконец черными копешками на пути встали низкие холмы, слева размытыми пятнами белели силуэты редких березок. Отсюда уж рукой подать.

Дождь не утихал; остановившись, Илья подставил разгоряченное лицо невидимым струям, жадно хватая воду ртом. Переведя дыхание, снова зачавкал по бездорожью. За спиной, оттягивая плечи, висел короб. Лямки больно врезались в грудь, и приятное осознание сделанного теплом наполняло душу. Илья с натугой завел руку назад, поправил укрывающий короб половичок и, шумно сопя, полез вверх по склону.

Он не ошибся с направлением: было слышно, как за околицей воют собаки.

— Наше вам, — бросил от порога Илья. Подойдя едва ли не вплотную, расстелил половичок. Сел, вилы зубьями к потолку направил. Было не по себе, очень хотелось чихнуть.

— Грозишься, короед? — с ленцой ругнулись из угла. — Завтра неделя. Гуляй, пока добрый. Или грехи отмаливай. Цыганочку танцевать могёшь? Готовься.

Илья молчал, в углу тоже помалкивали. За семь дней разговоров пообвыклись, до обидных слов не лаялись, и чудно поверить — насмешничали друг над другом. Привыкнув к сумраку, Илья различил знакомую малорослую фигуру, привязанную к столбу. Лесной не двигался, только глаза мерцали на темном, выразительном лице. Сверкали зелеными плошками, тускнея и вновь разгораясь, иногда — до пронзительно-голубого. На человека он глядел со слабым интересом, с опаской косился на вилы, но в целом был на удивление спокоен.

— Умолять станешь? — наконец спросил он. — В ноги падать?

— Выкуси. — Илья скрутил кукиш и ткнул в постную харю.

Недомерок засмеялся, обнажив мелкие зубы:

— Смел, да не съел!

— И ты не съешь.

Тот опять прыснул:

— Что я? Других нет? Кончилась твоя маета.

— Не свисти, далёко еще.

— Завтра, с рассветом.

— Тогда и празднуй.

Минуты текли неспешно. В сенной трухе, попискивая, шныряли крысы.

— Чуют, разбойники, — обронил Илья.

Лесной аж поперхнулся. Вздыбил пеструю шерстку; зрачки его расширились, из вертикальных делаясь круглыми.

— Хитришь, — утвердительно произнес он.

Илья усмехнулся, оглаживая бороду.

— Чего сел? Сел-то чего?! — Любопытство пробирало коротышку до печенок. — Задумал что?

— Учить буду.

— Кого? — всполошился пленник.

— Тебя. Азбуке.

Лесной озадаченно моргнул.

— Повторяй: аз — долговяз, буки — к докуке, веди…

— Забалтываешь? Пошто?

— Да погоди ты. — Илья проворно выудил из-за пазухи мешочек и, высыпав на ладонь что-то невесомое, мягкое, дунул в угол. Часть пушинок вспыхнула травяным цветом — ишь, глазастый, струхнул Илья, — однако прочие… Запах паленого шибанул в нос, и волей-неволей Илья чихнул.

— Шерсть?! — удивился лесной, тщетно пытаясь отряхнуться. — И кто тебе присоветовал? Лукич присоветовал? Зажился дед, пора ему… Ну давай, чего уж, обертывай. Посмотрим, кто кого сдюжит. Мало шерсти-то, ненадолго хва…

Илья поднялся, наклонился к оцепеневшему врагу, заглядывая в стеклянные глаза.

— Может, и мало: Обормота хрен удержишь, царапается, стервец, — и перерезал ремни. Наскоро обвязав чресла половиком, уперся в стену, вилы наперевес ухватил.

— …тит, — договорили отмершие губы. Неуловимо быстрым, кошачьим движением пленник очутился рядом. — Ослобонил? — надвинулся, выпуская когти. — Ну и зря.

Илья без замаха ударил вилами.

— Чего ты? Чего?! — взвизгнул, отпрыгивая, лесной.

— Каленые, — жестко сказал Илья. — Беда у меня. Чистый зарез.

— А кто не бедовал? — Из разорванного бока лесного струилась кровь. — Зря ты…

Охая и бранясь, он принялся зализывать бок, не спуская с человека светящихся буркал: раны постепенно затягивались. Потом опустился на корточки, точно к прыжку изготовился.