Андре Нортон - Призрачный город

Великолепна была комната, богата и прекрасна, словно бы не взаправду была, а в песне.

Но девушка не одна была в ней; пока я смотрела, кто-то вышел из тени. Луч от свечи упал на его лицо, и увидела я своего брата, но старше теперь стал он. Поглядел Элин на спящую девушку, словно бы опасался ее пробуждения.

Потом подошел к окну, большими ставнями было оно закрыто, тремя засовами заложено так, чтобы нельзя было быстро отворить его.

Элин достал кинжал и попытался открыть им ставни. Так напряглось лицо его, словно не было ничего важнее этого дела.

С плеч его свободно свисало спальное одеяние, перевязанное поясом; когда ковырнул он что-то кинжалом, упали рукава, обнажив мускулистые руки. Одеяла на кровати были скомканы, подушка смята — верно, только что встал он. И с таким усердием он трудился, что я почувствовала это издалека.

Оттуда, из-за окна доносился чей-то зов, и этот дальний и слабый призыв коснулся и меня. Словно тлеющим углем ожег он мою плоть! Отшатнулся разум мой, как обожженный. Отшатнулся… и разорвалась связь, кончилось гадание, пропала комната, что была перед моими глазами.

Тяжело дышала я, задыхалась, словно только что бежала от опасности. Да, так оно и было! Опасностью, страшной опасностью был зов, что заставил Элина ковырять ставни кинжалом.

Но беда шла не из его мира, к другим опасностям привык он, если только не изменился он совсем после прощального глотка из драконьей чаши.

— Беда… — Офрика не спрашивала, она знала, что так оно и есть.

— Зовет Элина, манит к себе кто-то Темный и, похоже, один из Великих.

— И все же это только предупреждение, — она показала на чашу, — легкая тень.

— Но предупреждение — для меня. Если уже опутан он колдовской сетью, едва ли сумеет сам избежать ловушки. Ведь не в мать уродился Элин, а в отца. Нет в нем дара.

— Верно говоришь. А теперь ты поедешь к нему.

— Поеду, в надежде, что не опоздаю.

— Я дала тебе все, что могла. — Боль была в голосе Офрики. — И при тебе все, что должно быть твоим по праву рождения. Но нет на тебе той брони, что хранила мою госпожу. Дочерью любимой была ты для меня, ведь нет у меня ребенка от плоти и крови моей, заповедана мне дорога, которой прошла твоя мать. Не могу я держать тебя здесь, но уносишь ты от меня свет солнца…

Склонила Офрика голову и спрятала лицо в руках. И впервые с удивлением заметила я, какой тонкой и морщинистой стала на них кожа, что свидетельствуют они о приближающейся старости куда больше, чем ее лицо. Ведь была они их тех, кто и сложен крепко, и чья кожа гладка и упруга. Но, как побитая, упала она тогда на стул, словно все прожитые годы разом обрушили на нее свою тяжесть.

— Матерью была ты мне! — положила я руки на согбенные плечи. — И только дочерью тебе быть я хотела. Но сейчас нет у меня иного пути.

— И это я знаю. Помнится мне, что ваша с Элином мать, госпожа моя, так и хотела, чтобы таким же служением людям была твоя жизнь, как и ее собственная. Я буду бояться за тебя…

— Нет, — прервала я ее. — Бояться — значит рождать страх. Наоборот, положись на свои силы, думай лишь о том, что меня ждет победа.

Офрика подняла голову, и увидела я, что усилием воли подавила она свое беспокойство. Знала я теперь, что всей силой своей охранит она меня в пути. Надежней отряда мечников будет эта охрана. Ведома была мне сила Офрики, не раз билась она при мне насмерть и побеждала!

— Где ты будешь искать? — живо спросила она, уже обдумывая план.

— Покажет гаданье.

Опять пошла она к своим припасам, достала оттуда кусок тщательно сложенной ткани, положила на стол и разгладила. Золотыми линиями был поделен платок на четыре части, каждую из них проходящие через нарисованный центр красные линии делили на треугольники. А середина была исписана рунами, которые никто из людей не умел теперь прочесть, ведь были написаны ими Слова Власти.

Потом достала Офрика золотую цепочку с маленьким шариком из горного хрусталя на конце. Взяла она цепочку за петельку с другой стороны и надела на палец. Поднялась на ноги, простерла над платком руки, так чтобы шарик лег точно в центр. И хотя не дрожала рука ее, шарик начал качаться на цепочке, как на маятнике. А потом стал качаться в другую сторону: вдоль одной из красных линий. Я смотрела и запоминала. Значит, должна я ехать на юг и на запад. А ведь скоро, говорила я Джервону, выпадет снег и закроет перевалы, и пути отсюда для меня не будет.

Шарик неподвижно повис. Офрика уложила цепочку с шариком в мешочек, а я сложила платок.

— Завтра, — сказала я.

— Так будет лучше, — согласилась она. И опять пошла к своему шкафчику и стала доставать из него всякие разности. Знала я, не выпустит она меня в дорогу без вещей, которые Знания Мудрых сделают полезными для меня.

Но я пошла в хижину Омунда. Все знали, что мы с Офрикой умеем видеть невидимое и понимать скрытое, а потому не удивился он моим словам, хоть и не знал источников нашего ведения. Я сказала ему, что благодаря Мудрой узнала, что брат мой в беде. И угроза исходит не от битв и войны, а от Древних. Что по связи рождения я должна отправиться на помощь.

Выслушав меня, Омунд качнул головой, а женщины его, как обычно, искоса и недобро поглядывали в мою сторону.

— Так вы говорите, госпожа, что нет у вас другого выхода? Когда вы покидаете нас?

— Завтра с рассветом. В этом году зима будет ранней.

— Верно. Что же, госпожа, честно и благородно жили вы с нами, как госпожа ваша мать и господин отец ваш. И не родня мы вам — ни по крови, ни по обету. А зову родной крови должен следовать любой человек. Благодарны мы вам за всю помощь в прошедшем и… — Он неловко поднялся и подошел к сундучку, который сам же и вырезал из дерева. — Мал мой подарок и мала такая плата за все ваши благодеяния, но ночью в чужих землях он согреет вас.

Он достал из сундучка дорожный плащ, над которым долго трудились чьи-то руки. Из лохматых шкур горных коз сшили его и окрасили в пурпурный цвет, темный и неяркий, словно закатный. Случайно, должно быть, получился такой цвет, и не смог бы красильщик повторить его. Редкой была такая красота в нашей жизни. Подумалось мне, быть может, ни у одной из Властительниц Долин нет одеяния наряднее этого.

Только словами могла я поблагодарить его, но все понимал старый Омунд и знал, как дорог мне его подарок. Много держали мои руки разных полезных вещей, но редко бывали они так красивы. Улыбнулся он в ответ, взял мою ладонь обеими руками и склонил к ней седую голову, и прикоснулся губами к моим мозолистым пальцам, словно и впрямь была я его госпожой.

Тогда поняла я, что хоть и чужой частенько ощущала себя в Роби, близкими мне были все эти люди и, расставаясь с ними, теряла я немало. Не все, конечно, относились ко мне, как Омунд, вот и родня его радовалась моему уходу.