Валерий Елманов - Перстень Царя Соломона

Кремль – дело иное. Его я облазил весь, забираясь в самые отдаленные от подворья дьяка уголки вроде Конюшенного и Житного дворов, расположенных на участке между западными Конюшенной и Боровицкой башнями. Правда, за ворота, которые были в последней из упомянутых, я не выходил – они напрямую вели к опричным владениям царя. Зато через ворота Безымянной башни я хаживал не раз, неспешно прогуливаясь вдоль участка стены, идущей от Благовещенской башни к Водовзводной, которую тут называли Свибловой, и размышляя, удастся ли мне заложить Валерке письмецо. Пускай оно еще не готово, да и хвалиться особо нечем, но с диспозицией, коль Время позволяет, определиться надо.

Про остальные ворота, выводившие в веселый, тароватый и разудалый Китай-город, добрая половина которого представляла собой обычный базар, а вторая подступы к нему – там торговцы либо жили, либо складировали свои товары, я вообще молчу. Редкий день я не проходил через Никольские, Фроловские или Константино-Еленинские.

Словом, жизнь была насыщенная, и времени на скуку не оставалось.

Висковатый с того раза не обиделся ни на меня, ни на мое предостережение. Может, умом он мою правоту и не признал – гордыня мешала, но сердцем и сам чуял неладное. Чуял и все равно упрямо лез на рожон, прямо в пасть чудовищу на троне. Ну как кролик перед змеей, честное слово.

Переговоры продолжались, и чем дальше, тем больше не по сценарию Ивана Михайловича, которого царь вынуждал требовать совершенно несуразные вещи. Тот хотя поначалу и спорил, но потом скрепя сердце все равно подчинялся. Всякий раз после этого он приезжал на свое подворье угрюмый, насупленный, долго орал на слуг, давая выход скопившемуся за день раздражению, а потом вызывал меня и просил… рассказать ему какую-нибудь сказку.

Я послушно выполнял его просьбу, повествуя о чопорных китайских императорах, о йогах, которые вытворяют всякие чудеса в далекой Индии, об аборигенах Нового Света, о диковинных животных Африки, о папуасах, которые круглый год ходят в одних набедренных повязках, а пропитание добывают, лежа кверху пузом и ожидая, когда в их раскрытый рот упадет очередной банан. Иван Михайлович поначалу рассеянно внимал – события дня отпускали дьяка не сразу, но потом усилием воли ему удавалось отогнать их в сторону, он начинал вслушиваться в мои слова, и чем дальше, тем внимательнее. Даже несколько странно было смотреть, как этот солидный седовласый человек, сидящий передо мной, то по-детски заливисто хохочет, то изумленно поднимает брови, то восхищенно цокает языком.

Как правило, сразу после моего очередного рассказа он задумчиво произносил какую-нибудь многозначительную фразу, служащую своего рода перекидным мостиком между повествованиями о псевдостранствиях купца синьора Константино Монтекки и делами насущными.

Он не советовался со мной. Домашний учитель его сына, пусть из знатного иноземного рода,- разве это величина для канцлера Российской державы? Однако вскользь о тех же переговорах он упоминал, а потом всякий раз искренне удивлялся, откуда я про все знаю, если он ничего не рассказывает даже жене, и настороженно умолкал, не желая поверить, что главный источник моей информации – он сам.

Когда мне окончательно надоели его подозрения, я заранее нарисовал на листе бумаги человечка, пронзающего копьем змею. Получилось, конечно, не ахти, в духе художников-примитивистов, но понять, что изображено, все равно можно. Потом я разрезал этот лист на кусочки, постаравшись придать им форму попричудливее, и, когда Висковатый в очередной раз удивился моим познаниям, принялся показывать наглядно:

– Вот ты мне говоришь один кусочек, вот другой, вот третий, после чего я их складываю воедино.

– Все равно получается не полностью,- резонно заметил он, показывая на зияющие в картинке дыры.

– Не полностью,- согласился я.- Но взгляни сам, разве теперь нельзя домыслить остальное?

Дьяк оценивающе посмотрел на сложенное мною. Действительно, пускай у змеюки не хватало хвоста, у человечка – второй руки и одной из ног, отсутствовала также часть копья, но сюжет нарисованного был вполне понятен.

– Вот я и домысливаю,- победным тоном произнес я, извлекая оставшиеся кусочки бумаги и устанавливая их в картинку.

– Ловко,- одобрил Висковатый и прокомментировал по-своему: – Яко стеклышки в храмах. В россыпь взять – забава для детей, а выложить, яко должно,- и хоть молись. Зело искусно,- И уважительно покосился на меня.

Так что о моем уме он был пусть и не такого высокого мнения, как о своем, но ценил его. К тому ж я был с ним солидарен практически во всем. Согласитесь, что когда собеседник и раз, и два, и три разделяет вашу точку зрения, то вы, даже если поначалу считали его чуть ли не набитым дураком, потом обязательно сделаете вывод, что он, может, и не блещет умом, но в здравомыслии и логике ему не отказать. Да и вообще, если разобраться, то не такой уж он дурак, как думалось недавно.

Так и тут. К тому же меня Висковатый никогда не держал за дурака.

Но еще до перехода к обсуждению дел, о чем бы ни был мой рассказ, я всякий раз ухитрялся закончить его почти одной и той же фразой:

– Да, кстати, почтеннейший Иван Михайлович, мне тут припомнилось, что некто обещался стать моим сватом. Так не подскажешь ли мне, как бы поудобнее напомнить ему о том?

Висковатый либо хмурился, либо вяло отмахивался – мол, не до сватовства нынче, либо отшучивался в ответ:

– Не пойду я туда не знаю куда просить руки дочери у того не знаю кого.

Два раза это сошло ему с рук, но я не зря регулярно навещал подворье Ицхака. На третий раз, выслушав его, я невинно заметил:

– Отчего ж. Известно мне, как кличут Машиного батюшку. Андреем Михайловичем. И подворье его отсель недалече. Ежели выехать из Никольских ворот, то и полуверсты не будет, как мы в него упремся. Как раз по соседству с церковью Трех Отроков. Так что – когда поедем-то?

Не было там этой Серой дыры. Даже хода туда не было.

Совсем.

Глава 14

ЗДРАВСТВУЙ И… ПРОЩАЙ

– Ну уж вот это ты никак не мог из моих речей вызнать,- после недолгой паузы настороженно заметил Иван Михайлович, услышав адрес местожительства князя Долгорукого.

– И впрямь не мог,- согласился я, пояснив: – Добрые люди подсобили.

В памяти тут же всплыл позавчерашний день и как «добрый человек» Ицхак бен Иосиф уныло глядел на меня, когда после сообщенного я от избытка чувств чуть ли не пустился вприсядку.

Я понимал грусть купца. Та афера с займом денег, которую мы с ним затеяли, по его мнению, потихоньку катилась к печальному финалу, когда эти рублевики придется возвращать хозяевам, да еще добавлять к ним свои, и в немалом количестве. Одному только Фуникову-Карцеву, ссудившему нам пять тысяч, предстояло дополнительно вернуть столько, сколько стоили все товары Ицхака. Впрочем, я его имущество не считал, а сам купец наверняка изрядно преувеличивал грядущую финансовую катастрофу. Однако как бы там ни было, а почти все заимодавцы продолжали жить и здравствовать как ни в чем не бывало, поплевывая с высот своего благополучия на мои мрачные прогнозы относительно их рокового будущего. А может, и не поплевывали, поскольку ничего не знали. Пока на Пыточный двор в Александрову слободу забрали помимо Шапкина лишь одного, да и то из мелких подьячих Разбойной избы, которому мы должны были всего двести рублевиков основного долга, не считая полусотни сверху.