Елена Грушковская - Багровая заря

Он сгрёб меня в охапку и вынес из аудитории. На лестнице мы чуть не столкнулись с Юлей: она поднималась по ступенькам в сопровождении дока Гермионы, Цезаря и Оскара.

— Что случилось? — встревоженно воскликнула она. — Что с ней? Аврора!

Она выхватила меня у Каспара и понесла вниз, а Цезарь, Каспар, Оскар и док сдерживали толпу, которая бросилась за мной вдогонку. Цезарь, как Геркулес, заслонил собой всю ширину лестницы и стоял намертво, выдерживая натиск пятидесяти тел, а Каспар и Оскар ему изо всех сил помогали. Док Гермиона, побыв с ними секунду, бросилась следом за нами. Мои же мысли были об упавшей с кафедры Кате.

— Юля… Там Катя упала, — бормотала я сквозь звон в ушах. — Она ушиблась… Я хочу узнать… Они меня поймали, а её — нет…

— Что? О чём ты говоришь, Аврора? — не понимала Юля, неся меня вниз по лестнице.

— Катя… — звала я.

Через пять минут я лежала в большом мягком кресле в чьём-то кабинете. Возле меня хлопотала док Гермиона, Юля сидела рядом, с тревогой глядя на меня. Дверь кабинета открылась, и вошёл Каспар, а следом за ним робко прошла Катя. Увидев и узнав ещё и президента "Авроры", она окончательно остолбенела. Каспар спросил меня:

— Это её ты звала?

Я кивнула. Каспар слегка подтолкнул Катю вперёд:

— Проходи, не бойся.

Она робко подошла к моему креслу, прихрамывая, и спросила еле слышно:

— Вы меня звали, Аврора?

Я, приподняв голову с подушки, сказала:

— Кто-нибудь, усадите же её…

Каспар подвинул Кате стул.

— Садись.

Но она не стала садиться на стул, а опустилась на колени передо мной. Низко опустив голову и закрыв глаза, она забормотала:

— Простите меня, пожалуйста… Простите… Я такая неловкая…

— Катя, ну что вы, успокойтесь, — сказала я. — Вы сильно ушиблись? Я вижу, вы хромаете.

— Ерунда… Пустяки… — бормотала она. — Простите меня…

— Док, — попросила я, — пожалуйста, осмотрите её. Что у неё с ногой?

— Присядьте на стул, дорогуша, — сказала док Гермиона Кате.

Осмотр показал, что у Кати был ушиб колена и локтя, а также растяжение связок.

— Ничего страшного, — сказала док Гермиона. — Тугая давящая повязка и холод — вот и всё лечение.

— Если можно, пусть эта повязка ей будет сделана, — попросила я.

Мои просьбы выполнялись беспрекословно. Принесли бинт, и док сама перебинтовала Кате ногу. Катя сидела, окружённая заботой, и не верила, что с ней это происходит наяву. Она продолжала бормотать извинения, но я перебила её:

— Катя, ну хватит уже просить прощения. Единственная пострадавшая здесь вы, а со мной всё в порядке.

Док хотела что-то возразить, но под взглядом Юли промолчала. Я попросила Каспара проводить Катю. Задержавшись у двери, она попросила что-нибудь на память. У меня ничего не было, чтобы подарить. Но, подумав, я подарила ей пёрышко из своего крыла.

6.11. Встреча

Из-за плотного графика встреч с членами "Авроры" у меня совсем не было времени навестить Карину, хотя я часто думала о ней и уже давно хотела её увидеть хотя бы одним глазком. Кажется, ей сейчас было уже десять лет, и она по-прежнему не знала, что у неё есть сестра. Хотя, может быть, ей лучше было не знать о такой сестре.

И всё-таки я отправилась в свои родные места.

Я приземлилась на крышу дома, стоявшего по соседству с моим и со щемящей тоской в сердце устремила взгляд на знакомые окна. Вот мой старый клён. А вот моё окно. Оно открыто и завешено тюлем. Уютный свет настольной лампы. Я села на ветку клёна — на ту самую, на которой я впервые увидела Эйне. Сквозь тюль было плохо видно, но мне и не нужно было видеть, чтобы понять, что я хочу туда проникнуть. Мои ноздри уловили запах, пленительнее которого мне ничего не доводилось испытывать. Всё моё нутро сладко сжалось от этого аромата, и весь мир перестал существовать для меня в этот миг. Безотчетно повинуясь охватившему меня желанию, я нарушила неприкосновенность жилища.

Моя рука откинула лёгкий белый тюль. Неслышно спустившись с подоконника в комнату, я осмотрелась. За письменным столом, озарённая светом настольной лампы и отблеском от монитора компьютера, спала хорошенькая, длинноволосая девочка в шортах и майке. Стол был завален учебниками. Щёчка школьницы покоилась на клетчатой странице толстой тетради. Я осторожно заглянула на обложку. Назимова Карина, 5 "А" класс.

Я склонилась над спящей девочкой. Её аромат кружил мне голову и пьянил, вызывая во мне сладостные спазмы, но это не были спазмы голода, это было нечто иное. Я потянулась к ней ртом, но не для того, чтобы вкусить её крови. Я погладила её мягкие каштановые волосы и поцеловала её в тёплую розовую щёчку. Её тёмные пушистые ресницы дрогнули, но она не проснулась.

Слегка обалдевшая от нахлынувших на меня ощущений, я стояла столбом, не отводя взгляда от спящей Карины. Что, если она проснётся и увидит меня? Нет, у меня и в мыслях не было причинить ей вред, но ведь она этого не знала. Понимая, что надо уходить, я всё-таки не могла сдвинуться с места, очарованная и потрясённая: странная слабость закралась во все мои суставы и мускулы. Вдруг Карина вздохнула, пошевелилась и открыла глаза.

В мои планы не входило показываться ей, но теперь было слишком поздно: она меня уже увидела. Подняв длинноволосую головку от страницы тетради, она смотрела на меня во все глаза, и трудно было понять, чего больше было на её лице — испуга или восторга. Чтобы успокоить её, я опустилась на колени и дотронулась пальцами до длинных свисающих прядей её волос.

— Кариночка… Куколка моя! Не бойся. Ты меня не знаешь, но я знаю тебя с самого твоего рождения и очень тебя люблю, поверь мне. Я никогда не сделаю тебе ничего плохого, не бойся меня.

Она, глядя на меня широко раскрытыми глазами, сказала чуть слышно:

— Я знаю тебя.

— Знаешь?

Она кивнула. И сказала — робко, как будто не была в этом уверена:

— Ты моя… мама.

— Почему ты так думаешь, куколка? — удивилась я.

Вместо ответа она достала из ящика стола сильно помятую фотографию, на которой была изображена невеста в гробу — бледная, красивая, с подкрашенными бровями, приподнятыми в страдальческом недоумении, будто её смерть была внезапной и очень мучительной. Я сразу узнала снимок: он был одним из тех, что я послала Алле после своих "похорон". Снимок имел следы небрежного обращения: на одном уголке был сгиб, другой уголок вообще оторвали. Ненависть моей мачехи дошла до меня спустя годы: я чувствовала её запах, слышала биение сердца её тени.

— Это не я её помяла, она такая и была, — поспешно заверила Карина. — Не сердись, пожалуйста.