Явье сердце, навья душа - Марго Арнелл

Царевна Лебедь рассмеялась.

— Помогу я тебе. Укажу к ней дорогу…

— Не торопись, сестрица, — раздался с порога холодный голос.

У девушки, что застыла там, было бледное, узкое лицо и распущенные черные волосы, которые развевались за спиной шелковым плащом.

— Обида, — спокойная, будто река, сказала Царевна Лебедь. — Уж точно не меня ты навестить прилетела. По Мораниным следам пришла, по зароненным ею черным зернам?

Финист сглотнул. Не хотелось ему до конца жизни оставаться живым маяком для Мораны и ее прихвостней.

— Уж точно не для того пришла, чтобы сестрицу проведать, — осклабилась Обида.

— Зачем Финист тебе понадобился?

Обида пожала хрупкими плечами.

— Если Морана будет так легко врагов своих отпускать, нечисть никогда не оставит ее в покое. Еще надумает вернуться, тревожить покой ее горожан.

— Конечно, — качая головой, отозвалась Царевна Лебедь. — Моране нужно, чтобы все оставалось по-старому, чтобы ее подданные о воле и бескрайних просторах Нави мечтать и не смели.

Обида спорить не стала. Обронила, подавшись вперед:

— Отдай сокола.

— Не отдам.

Горестно вздохнув, Обида расправила руки — в белой коже проклюнулись черные шипы. Они распускались на глазах, становясь перьями. Обида взмахнула крыльями и окончательно перевоплотилась в черного лебедя. Царевна стала лебедем белым.

Они схлестнулись на лету, крылья замолотили по воздуху и друг по другу. Их оперения смешались, слились, и на мгновение показалось, будто в хрустальном тереме ярится одна огромная черно-белая птица.

Лебединые девы в разыгравшуюся схватку не вмешивались, но Финисту отчего-то казалось, что их царевна победит. Так и вышло. Понимая, что проигрывает, раненая черная лебедь бросилась вон из терема. На память о ней остались лишь перья, усыпавшие хрустальный пол.

Белая лебедь обернулась девицей — бледной, изможденной, но, похоже, не раненой.

— Тебе нужно избавиться от яда Мораны, что проник под твою кожу. Иначе где бы ты не был, она всюду тебя найдет.

Финист в очередной раз поблагодарил Царевну Лебедь за помощь ему и за свое спасение. И вместе с ней отправился искать жар-птицу.

Царевна Лебедь и девицы-лебедушки подхватили Финиста и принесли прямиком к входу в необыкновенный сад. Перед его красотой меркли даже сады в лебедином царстве. Невозможно представить, что один уголок земли мог вместить в себя столько красок. Кусты пестрели цветами с сиреневыми, фиолетовыми и лазуревыми лепестками. Ветви изумрудных деревьев гнулись к земле от веса золотистых, сверкающих как само солнце, плодов. На ветках сидели райские птицы с оперением из золота и драгоценных камней. Звенели хрустальные ручьи, а от рек пахло молоком и медом.

— Ирием он зовется, — улыбнулась Царевна Лебедь, с насмешливыми искорками в глазах наблюдая, с каким восхищением озирается по сторонам Финист. — Дальше я не пойду — без надобности появляться там не велено. А ты иди.

Финист расслышал в ее словах неявное предупреждение. Не все так просто было с этим садом. Белая лебедь подтвердила его опасения:

— И помни, сокол ясный, не так легко смертным даются блага Ирия…

Больше Царевна Лебедь ничего не сказала. Лишь пожелала со смешком: «Ни пуха, ни пера». И, оборотившись лебедицей, улетела.

Финист, застыв у входа в Ирий, поежился и сделал первый шаг.

Петляющая меж цветочных кустов тропинка привела к дереву с густой изумрудной кроной. На ветвях сидела дева-птица: женская голова, покрытое светлым опереньем птичье тело и лапы вместо ног и рук. Она пела, прикрыв глаза, и голос ее был так сладок…

Финист сначала замедлил шаг, а потом, заслушавшись, и вовсе остановился. Он не знал, как долго стоял под ветвями, которые мерно шумели, будто танцуя на ветру. И зачем он так торопился куда-то? Здесь так хорошо…

А разве он вообще куда-то шел?

Финист пристроился в тени раскидистого дерева и блаженно прикрыл глаза. Его переполняла неописуемая радость — от того, что может просто сидеть здесь, в прохладных тенях, чувствовать исходящий от золотых плодов аромат и слышать сладкий нежный голос. Мелодия, которую ткала прекрасная девушка-птица, будто качала его на невидимых волнах. Разум обволакивала мягкая пелена, скрывая под собой надоедливо мелькающие образы и мысли. Один только, на редкость упрямый, никак не желал уходить. Это был образ девушки с дерзкими глазами и вздернутым подбородком. Упрямицы с боевым нравом и добрым сердцем…

«Марья!»

Она где-то там, томится в мертвом царстве Мораны. Как же тоскливо, должно быть, ей сейчас, без него!

Финист вскочил на ноги. Песня, что лилась из рубинового рта, не оборвалась, и голову снова наполняло вязким туманом. Он бросился прочь от сладкоголосой девушки-птицы, пока ее голос совсем не затих.

Он долго шел, не позволяя себе остановится. Только раз, ощутив жажду, позволил себе зачерпнуть из молочно-медовой реки. Рядом прозвучал новый голос, но у той девы-птицы оперенье было черным — как и спускающаяся до самых птичих лап коса. И такой от птицы веяло печалью!

Финисту стало все противно. И слабость, охватившая все его тело, и ноги, которые, задрожав, его больше не держали. И то, что он, простой, как сказала Царевна Лебедь, смертный, позарился на блага Ирия. Да как смел он своим присутствием извращать это святое место? С чего он решил, что жар-птица ему поможет? И собственная слабость — духа, воли — стала Финисту противна. Он шмыгнул носом, опускаясь на теплый песок — берег молочно-медовой речки. Мир вокруг будто потускнел. Само солнце, казалось, потускнело.

Не ждет его ничего там, за пределами Ирия. Не будет лучшей судьбы, чем сидеть и смотреть на воду в ожидании справедливого конца. Сидеть, пока душа его не истлеет и пока не истлеет хрупкая, словно пергамент, оболочка для его души.

Но в отражении привиделся ему чей-то образ. Эхо образа даже — одна только улыбка. Ясная, светлая, согревающая — сильнее, чем солнечные лучи.

«Марьюшка… Марьюшка меня ждет!»

Финист вскочил на ноги в холодном поту, сам едва веря, что собирался сидеть тут до скончания жизни. Бросился дальше, вдоль берега, в цветущий сад.

У третьей птицы, что поджидала его на ветвях, было миловидное лицо, большие мудрые глаза и разноцветное, яркое оперение. Она запела, не успел Финист зажать ладонями уши. Пела на своем языке, и вместе с тем он почти воочию видел, как открывается перед ним занавеска — краешек самого мироздания. А за краешком этим — непознанное. Отчего-то он знал, что дева-птица поет о неведомых землях, лежащих за пределами Ирия, о тянущихся вдаль бесконечных просторах.