Ника Созонова - Красная ворона

— О господи. Тут ведь и до иглы недалеко! А то и веревки. Бедняга… Твоим последним пассажем, Рин, ты еще больше утвердил меня в желании с ним увидеться. Быть может, я сумею его поддержать. Молодых и модных композиторов не столь много, и я его отыщу, уверена.

— Бог в помощь.

— Послушай, а давай навестим его вместе? Уж тебе он точно бросится со слезами на шею, а не просто вежливо поздоровается. Помнишь историю про Пифагора и его преданного ученика?

— Она имела продолжение: Снежи, помимо чистого творчества, пытается сочинять музыку, которая бы исцеляла и перевоспитывала. Для этого изредка дает концерты то в онко-клиниках, то в лагерях. И там и там, если честно, его встречают с прохладцей. Кстати, седая прядь, которую ты долго не могла мне простить, оказалась не зря: порой ему удается создавать по-настоящему глубокие вещи.

— Ну, вот видишь!..

— Вижу. Если тебе так хочется, Рэна, мы обязательно его навестим. Но не завтра. Остался Маленький Человек… Он в психушке. Не послушался меня в свое время, не вернулся в теплое лоно семьи и доигрался-таки со своими кислотными путешествиями. Правда, его сумела разыскать жена. Перевезла в свою Алма-Аты, устроила в приличную клинику. Оплачивают ее дети — они, к счастью, выросли и пошли не по стопам отца. В Средней Азии с престижной работой проблемно, поэтому девочка с пятнадцати лет на панели. Мальчик ушел в батраки на хлопковые поля. Их родитель полгода лечится, полгода дома, под нежным присмотром супруги. По большей части — в отрубе от реальности. Продолжает странствовать — возлежа на чистых простынях и мягких подушках. Ему хорошо. Правда, стихи писать бросил.

— А жене и детям? — не сдержалась я.

— Жене — неплохо. Не сравнить с той тоской и тревогой, когда она не знала, где он и жив ли. К тому же у него бывают просветы, когда он узнает ее и называет по имени. Это такое счастье. А детям… Возможно, они ждут не дождутся, когда папочка уйдет в иные миры совсем, вместе с бренными телесами, сняв с них материальное иго. Но не уверен, врать не буду. Возможно, они искренне его любят, как и жена. Он ведь достоин любви, наш маленький духовный странник.

— Ты так спокойно и насмешливо обо всем рассказываешь. Эти люди никогда и ничего для тебя не значили, верно? А ты для них был кумиром, учителем, чуть ли не Богом.

— Как ты думаешь, если никто из них для меня ничего не значил, отчего я знаю, что с ними сейчас? Больше того: когда думаю о Вячеславе, испытываю что-то вроде вины. Ведь оно было видно — маячащее впереди безумие. Стоило лишь вглядеться в его слишком пристальные зрачки.

— И ты вглядывался, и тебя это интриговало: чем все закончится, в какую бездну он упадет.

Рин промолчал.

— Ладно, не злись. Спасибо, что рассказал обо всех.

— Могу рассказать и подробности. И твоей жизни тоже. Хочешь?

— Не надо.

— Ты так устала от чудес и жизнетворчества, так жаждала обыкновенной жизни, что в первые месяцы замужества искренне наслаждалась ей. Потом стало надоедать, а еще через некоторое время — затошнило. Муж оказался никаким. Ни рыба ни мясо, ни животное ни человек. Правда, для его лицемерной профессии это оказалось самое то, и вскоре он преуспел, и ваше семейство вступило в разряд состоятельных. Ты купила машину, свою, отдельно от мужа, о которой давно мечтала. Пежо — скромненько, но со вкусом. И решилась завести пару ребятишек. Хотела погодков, девочку и мальчика, но получились двое пацанов, и сразу. Они тебя не раз еще удивят, поверь.

— Тебе нравится подсматривать в замочные скважины чужих судеб? Не слишком красивая привычка.

Я встряхнулась и, поднявшись с пола, подошла к окошку. Зимняя тьма, колючая и острая, оцарапала мне лицо. Вьюга вошла в полную силу, хлеща деревья и кусты в маленьком садике снежными плетками. Стекло было ледяным, когда я прижалась к нему губами.

Рин неслышно подошел сзади, и я вздрогнула, когда горячая сухая ладонь, пройдясь по волосам, опустилась на плечо.

— Не сердись, если мои слова и интонации чем-то тебя задели. Я редко говорю с людьми — отвык. Но иногда нужно поговорить. Хотя бы для того, чтобы не забыть, как звучит собственный голос. Я уже очень давно один. — Рин провел пальцами по оконному стеклу. От его касаний разбегались цветные всполохи, похожие на крохотные северные сияния. — Там — зима и мрак, здесь, — он показал на лоб, — холод и сумрак. А ведь даже такому угрюмому мизантропу, как я, порой хочется чуточку тепла.

Слова Рина вызвали острое желание его утешить. Защитить. Всегда бывший для меня почти всезнающим и всесильным, сейчас он был болен и слаб. Я поднырнула под его руку и потерлась щекой о плечо.

— Не грусти, братик. Ты самый большой и сильный на свете. Если ты дашь трещину, то мне вообще не за что будет уцепиться, все мои убеждения и опоры разлетятся на мелкие осколки, и чем тогда жить?

— Знаешь, в чем суть буддизма? В одной-единственной фразе из Алмазной сутры: "Воздыми дух свой и ни на чем не утверждай его". Не утверждай ни на чем, понимаешь? Все опоры рано или поздно рухнут.

— Куда мне до этих высот, холодных и мудрых. Я ведь маленькая и обыкновенная. Ты сам не раз это говорил. Если рухнут мои опоры, я сойду с ума и умру. Так что ты это знай.

— Ну, развела слякоть… — Рин потрепал меня по затылку и отодвинулся. — Сейчас я в ней утону, и, поверь, это будет не самая почетная смерть. Не нужна мне твоя психотерапия. Тем более что в моей жизни было намного больше яркого и стоящего, чем в сотне среднестатистических, и еще вопрос, кого надо утешать и поддерживать.

Он засмеялся, но не весело, а с налетом безумия. Смех перешел в кашель — правда, приступ был недолгим.

— Перестань так смеяться, пожалуйста! Ты меня пугаешь.

— А вот так?

Брат повернулся ко мне, исказив физиономию: глаза закатились под веки, оставив лишь воспаленную полоску белков; нос распластался на пол-лица; верхние клыки из-под вздернутой губы, казалось, принялись удлиняться. Это было не столько страшно, сколько забавно. Рин так явно косил под вампира из голливудских ужастиков, что я рассмеялась.

— А ты стал легче!

— Нет, Рэна, я стал тяжелее. Значительно тяжелее. И ты, к сожалению, скоро это почувствуешь. Хочешь увидеть кусочки прошлого? Прогуляться по осколкам воспоминаний? — спросил он без перехода.

Я кивнула.

— Не откажусь!

— Тогда усаживайся в гамак и лови! — Жестом заправского фокусника брат извлек из-за пазухи какой-то цветастый лоскутный сверток и кинул мне. — Помнишь, что это?

Я развернула ткань.

— Конечно! — Меня охватило щекотным теплом. — Это платок бабы Тани. Она носила его в жару на огороде. В то время каждый подсолнух на нем казался мне размером с солнце, а синий фон был манящим и загадочным.