Марк Лоуренс - Принц шутов

Чтобы повести десять тысяч человек на Суровые Льды, нужно быть не просто воином и полководцем. Десять тысяч человек, которые, не будь они викингами, умерли бы, не дойдя до настоящих льдов. Десять тысяч человек, которые знали, как выжить, и именно поэтому понимали, что идти туда не стоит. Людям там делать нечего. Даже инувены держатся прибрежных льдов. Тюлени, киты и рыба — это все, на чем можно прожить в таких краях.

Может статься, ни у одного ярла на свете не было столько ладей, сколько у Олафа Рикесона, и никто не перевез больше сокровищ через Северное море, сокровищ, добытых топором и огнем у более слабых людей. Все равно его слова было мало, чтобы поднять десять тысяч человек с мрачных берегов фьордов, где сотня — уже армия, и повести их на Суровые Льды.

У Олафа Рикесона было видение. Боги были на его стороне. Мудрые повторяли за ним. Рунные камни говорили за него. И более того — у него был ключ. Даже теперь вёльвы спорят, как он им завладел, но в истории, рассказанной отцом Снорри, Локи дал его Олафу, когда тот сжег собор Белого Христа в Йорке и перерезал две сотни монахов. О том, что Олаф обещал взамен, умалчивали.

То, что даром богов был ключ, всегда вызывало у Снорри разочарование, но ведь Локи и был богом разочарования, помимо лжи и трюкачества. Снорри предпочел бы боевой таран. Воин разбивает дверь, а не отпирает ее. Но отец сказал ему, что ключ Олафа был талисманом. Он открывал любой замок, любую дверь, и даже более — он открывал людские сердца.

В самых древних сказаниях говорится, что Олаф пошел открыть ворота Нифльхейма и отделать ледяных великанов в их логове, чтобы посрамить богов и их фальшивый Рагнарек со многими солнцами, чтобы положить конец всему в последней битве. Отец Снорри никогда этого не опровергал, но говорил, что одно может скрывать под собой другое, подобно отвлекающему приему в бою. Люди, говорил он, часто движимы основными потребностями: голодом, алчностью, вожделением. Истории прорастали из семени и расползались, подобно травам. Возможно, боги коснулись Рикесона, или же кровавый жнец увел несколько сот человек на север, чтобы напасть на инувенов, и о его поражении сложили песню, которую барды превратили в сагу и поместили ее среди бережно хранимых воспоминаний о Севере. Как бы то ни было, годы скрыли от нас истину.

Снорри оставил догорающий погребальный костер своего сына среди подтаявших снегов, обнаживших черную землю Водинсвуда. У него за спиной взлетали в небо угли и темный дым. Он шел по холмам нижних земель, оставив Уулиск далеко позади, выслеживая Свена Сломай-Весло и людей с Затонувших островов на усыпанных валунами лугах Торна, где суровый ветер придает форму скалам. Над Торном — высокогорье Ярлсон, а за ним — Суровые Льды.

Снорри не знал, что сделает, когда настигнет врага, он был уверен лишь в том, что умереть надо хорошо. Его пожирали горе, вина и ярость. Возможно, по одиночке они бы его уничтожили, но, противоборствуя, создавали баланс, и он шел вперед.

Захватчики развили такую скорость, что Снорри не мог представить, как ее выдержат Фрейя и десятилетний Эгиль. В мрачных видениях ему представлялось, что они мертвы и шагают вместе с не знающими усталости трупами, высадившимися в Восьми Причалах. Но Карла оставили в живых — пленных заковали в кандалы, толку тащить их на внутренние территории не было, однако некроманты нуждались в живых узниках, что было совершенно очевидно.

Лишь ночь остановила его. Свет покидал землю рано — еще совсем недавно отступила зимняя тьма, что месяцами царствовала над льдами. В темноте невозможно идти по следу. Все, что норсиец мог найти в темноте, — это перелом ноги: земли эти коварны, скалистая почва покрыта валунами и трещинами.

Ночь длилась целую вечность. Снорри страдал от холода и непрекращающихся видений резни в Восьми Причалах, Карла, изломанного и умирающего у Водинсвуда, Эми… Ее крики преследовали Снорри, и ветер повторял их до самого рассвета.

А когда настало утро, пришел и снег — он тяжело падал со свинцового неба, хотя Снорри показалось, что для снега слишком холодно. Он закричал, подняв к небесам топор и угрожая всем богам, чьи имена мог назвать. Но снег все падал, равнодушный, попадая в рот и залепляя глаза.

Снорри брел дальше, потеряв след, по сплошной белизне. Что еще оставалось? Он двигался в направлении, избранном его добычей, и вышел на пустынные равнины.

Он нашел мертвеца много часов спустя. Одного из островитян, что были мертвы, уже когда плыли на палубе корабля по Северному морю к устью Уулиска. Теперь он был ничуть не менее мертв и не менее голоден. Человек бессильно бился, провалившись по грудь в снег, который мягко принял его мертвую плоть и из-за его усилий высвободиться стал твердокаменной тюрьмой. Он потянулся к Снорри пальцами, черными от замерзшей в сосудах крови. Удар меча раскроил его лицо от глаза до подбородка, обнажив челюсть, обтянутую замерзшими мышцами, разбитые зубы, темную от мороза бескровную плоть. Оставшийся глаз пристально смотрел на Снорри.

— Ты должен быть твердым. — Снорри находил замерзших в снегу и прежде — их конечности были тверды, словно лед. Он посмотрел еще немного. — Ты — не тот, кем должен быть. Это Хель. — Он поднял топор, сжимая рукоять так, что побелели костяшки пальцев. — Но ты пришел не оттуда, и это не пошлет тебя к реке мечей.

Мертвец лишь смотрел на него, пытаясь вырваться, — ему не хватало ума догадаться, что надо копать.

— Даже ледяным великанам ты не нужен.

Снорри снес ему голову с плеч и смотрел, как она откатывается, пачкая чистый снег гнилой кровью, загустевшей, полузамерзшей. В воздухе стоял странный химический запах, чем-то напоминавший керосин.

Снорри тер лезвия Хель об снег, покуда не сошли малейшие следы этого создания, и пошел вперед, а тело мертвеца все еще корчилось в тисках снега.

К тому моменту как человек приходит в Суровые Льды, у него перед глазами уже много дней ничего нет, кроме мира белых теней. Он идет по ледяным простыням и не видит ни дерева, ни травинки, ни камня, не слышит ни звука, лишь свое одиночество и насмешки ветра. Он верит, что на всем свете нет места более страшного, менее приспособленного для жизни. А потом видит Суровые Льды.

Местами Суровые Льды представляют собой заваленные снегом склоны, передвигаться по ним — все равно что взбираться на гору. Местами ледяной шельф возвышается рядами утесов, одни из которых покрыты белым инеем, другие — голубоватым льдом и испещрены впадинами. Когда полночное солнце освещает такие поверхности, оно проникает внутрь и становятся видны смутные очертания, словно лед поглотил и удержал в себе огромных океанских китов и левиафанов, на фоне которых даже эти киты кажутся маленькими, — и все эти создания навечно скованы под тянущимся на бесконечные километры ледником. Ибо Суровые Льды и есть один огромный ледник, тянущийся вдоль всего континента, неизменно движущийся со скоростью, заставляющей человеческие жизни казаться столь же короткими, как у мотыльков.