Мэрион Брэдли - Владычица магии

— Она заботилась обо мне, точно приемная мать, — медленно проговорила Моргейна.

— А почему бы, собственно, и нет? Вы же с нею родня, верно? Твоя мать — если я не ошибаюсь — была женой герцога Корнуольского, а теперь — супруга Пендрагона… так?

Моргейна кивнула. Все это было столь давно, что Игрейну она помнила лишь смутно. Она приучилась жить, не нуждаясь ни в какой матери, кроме одной лишь Богини, многие жрицы стали ей сестрами, на что ей, в самом деле, земная мать?

— Я вот уже много лет ее не видела.

— Утерову королеву я видел только раз издалека — она необыкновенно красива, но кажется холодной и надменной. — Ланселет натянуто рассмеялся. — При дворе моего отца я привык к женщинам, которых занимают только красивые платья, побрякушки и младенцы… и порою, если они еще не замужем, они озабочены тем, как бы найти себе мужа… Я так мало знаю о женщинах. А ты — совсем другая. Ни на одну из тех, с кем я знаком, не похожа.

Моргейна почувствовала, что краснеет.

— Я — жрица, подобно твоей матери, — напомнила она, не забыв понизить голос.

— О, — возразил Ланселет, — вы такие же разные, как ночь и день. Она — величественна, грозна и прекрасна, ее можно лишь обожать и бояться, но ты, я чувствую, ты — женщина из плоти и крови, по-прежнему живая и настоящая, несмотря на все эти ваши таинства! Ты одета как жрица, ты выглядишь как одна из них, но, когда я гляжу в твои глаза, я вижу живую женщину, к которой можно прикоснуться. — Ланселет звонко расхохотался, и она вложила свои ладони в его и рассмеялась заодно с ним.

— О да, я — живая и настоящая, такая же настоящая, как земля у тебя под ногами или птицы на этом дереве…

Они вместе прошлись вдоль кромки воды. Моргейна провела гостя по узкой тропке, тщательно огибая дорогу шествий.

— Это священное место? — полюбопытствовал Ланселет. — На Холм дозволено подниматься только жрицам и друидам?

— Запрет действует только во время великих Празднеств, — отвечала она, — и, конечно же, ты можешь пойти со мною. Я имею право ходить, где вздумается. Сейчас на Холме нет ни души, только овцы пасутся. Хочешь подняться на вершину?

— Да, — признался Ланселет. — Помню, еще ребенком я как-то раз вскарабкался наверх. Я думал, это запретное место, и не сомневался: если кто-нибудь дознается, что я там побывал, меня сурово накажут. До сих пор помню, какой вид открывается с высоты. Интересно, так ли он на самом деле величествен, как мне казалось в детстве.

— Мы можем подняться по дороге шествий, если хочешь. Она не такая крутая, потому что вьется вокруг Холма, но зато длиннее.

— Нет, — покачал головой Ланселет, — я бы предпочел взобраться прямо по склону, но… — Он замялся. — По силам ли такой подъем для девушки? На охоте мне доводилось карабкаться по камням, но ты в длинных юбках…

Рассмеявшись, Моргейна заверила его, что поднималась на Холм не раз и не два.

— Что до юбок, я к ним привыкла, — сказала она, — но ежели они станут мешаться, я подберу их выше колен.

Улыбка Ланселета заключала в себе неизъяснимое очарование.

— Большинство знакомых мне женщин сочли бы, что скромность не позволяет обнажать ноги.

Моргейна вспыхнула.

— Вот уж никогда не думала, что скромность имеет отношение к лазанию по скалам, подобрав юбки: ручаюсь, мужчинам известно, что у женщин тоже есть ноги. И вряд ли это такое уж преступление против скромности: увидеть своими глазами то, что можешь вообразить в мыслях. Я знаю, некоторые христианские священники именно так и рассуждают, да только они верят, будто человеческая плоть — творение дьявола, а вовсе не Бога, и при взгляде на женское тело невозможно не впасть в неистовство, желая овладеть им.

Ланселет отвернулся, и девушка осознала, что, невзирая на всю свою уверенность, он по-прежнему застенчив, и это пришлось ей по душе. Вместе принялись они карабкаться наверх. Моргейна, сильная и закаленная — ведь ей приходилось немало ходить и бегать, — задала поразивший ее спутника темп, а спустя несколько мгновений юноша убедился, что угнаться за ней не так-то просто. На середине подъема Моргейна помедлила и с немалым удовольствием отметила, что Ланселет тяжело дышит, в то время как ее собственное дыхание даже не участилось. Она подобрала широкие ниспадающие юбки, заткнув их за пояс, так что колени прикрывал один-единственный лоскут, и двинулась дальше по более каменистому и крутому участку склона. Прежде она при необходимости обнажала ноги, нимало о том не задумываясь, но теперь, зная, что Ланселет на них смотрит, не могла избавиться от мысли о том, как они стройны и крепки, и гадала, уж не сочтет ли ее юноша и в самом деле нескромной. Вскарабкавшись до самого верха, она перебралась через край и уселась в тени круга камней. Минуту или две спустя подоспел и Ланселет и, тяжело дыша, рухнул на землю.

— Наверное, я слишком много времени проводил в седле и слишком мало ходил пешком и лазал по камням! — посетовал юноша, едва к нему вернулся дар речи. — А ты, ты даже не запыхалась!

— Но я-то привыкла сюда подниматься, а я не всегда пользуюсь дорогой шествий, — возразила девушка.

— А на острове Монахов — ни следа круга камней, — проговорил он, махнув рукой.

— Верно, — кивнула Моргейна. — В тамошнем мире есть только церковь и башня. Если мы прислушаемся слухом духа, мы услышим церковный звон… там лежит тень, и в их мире мы тоже будем тенями. Иногда я думаю: уж не поэтому ли в священные для нас дни они избегают церкви, постятся и бдят, — жутко, наверное, различать повсюду вокруг себя тени стоячих камней, а те, кто наделен хотя бы крупицей Зрения, чего доброго, ощущают и чувствуют, как тут и там расхаживают друиды, и слышат отголоски их гимнов.

Ланселет поежился, на солнце словно наползло облачко.

— А ты… ты тоже обладаешь Зрением? Ты можешь видеть сквозь завесу, разделяющую миры?

— Зрением наделены все, — отозвалась Моргейна, — но я обучена ему превыше большинства женщин. Хочешь взглянуть, Галахад?

Юноша снова вздрогнул.

— Прошу тебя, кузина, не зови меня этим именем.

Она рассмеялась:

— Значит, хоть ты и живешь среди христиан, ты веришь в древние предания о народе фэйри: дескать, кто узнает твое истинное имя, может повелевать твоим духом по своему желанию? Ну, мое-то имя тебе известно, кузен. А как мне тебя звать? Может, Лансом?

— Да как хочешь, только не тем именем, что дала мне мать. Я до сих пор замираю от страха, когда она произносит это имя с этакими особыми интонациями. Кажется, я впитал этот страх вместе с ее молоком…

Моргейна потянулась к юноше и коснулась пальцем той точки между бровями, что восприимчива к Зрению. Легонько подула на это место — и юноша задохнулся от изумления, ибо круг камней, нависающий над ними, словно растаял, превратился в тень. Теперь перед ними расстилалась вся вершина Холма как есть, с крохотной, плетенной из прутьев церквушкой под приземистой каменной башней, украшенной грубым изображением ангела.