Василий Купцов - Последний леший

Показала гречанка кубок волшебный, что вино простое в трехлетнее превращает, да еще с разными другими штуками волшебными… Воздержался Сухмат от такого подарка — еще князь заревнует к кубку, лучше чего другое… То — история отдельная про кубок княжеский!

Предложила красотка другое — ковер-самолет настоящий. Правда, давненько на нем никто не летал, но и так видно было, что доподлинный! И во второй раз не принял подарка Сухмат, хорошо он помнил тот случай недавний, когда уселись они с Рахтою на ковер самолет вот такой же — обветшалый малек, слова нужные сказали, да только коврик взлетел, как «пр-р-т!» и прорвался посередине. Попадали богатыри на землю, бока порасшибли, да зареклись впредь на ковриках восточных, на тщедушных персов сотканных, летать пробовать! Ведь коня какого богатырю подбирают? Богатырского! Стало быть, и коврик богатырю только богатырский сгодится, а таковые пока не попадались!

Тогда третий подарок предложила гречанка — шкурку овечью, да не простую, а золотую. Рассказала, что приносит та шкурка богатство великое. Да ей она и не нужна — пришла та шкура к ней, когда богата уж была, известное дело — деньги к деньгам… Может, Сухмату, по воле богов, чего даст, в делах каких счастья подкинет?

Пожал богатырь плечами, отказываться не стал — не с чего было… Накинул Сухмат ту шкуру златую на плечи, да и распрощался с гречанкою своею. Другие богатыри только посмеялись, вот, мол, нашел, что на память из Царьграда забрать. Но неведомо им было, что не так все это просто, с шкурой с этой! Пока на земле грецкой они пребывали — ну, и ничего и не случалось, а вот как отплыли к родным берегам, так и началось…

Да, не знали богатыри, не ведали тогда, да, впрочем, и потом так и не узнали, какие страсти разыгрались тогда среди магов греческих и иных земель… Бывает, дерутся за реликвию столетиями, тысячелетиями, и она, эта реликвия — все это время у всех на устах. Чаши там разные граалистые, да зубы сакьямунистые… А бывает — вроде и знатная реликвия, и могуществом от нее веет немалым, но лежит она себе спокойненько одну тысячу лет за другой, да и забывают о ней, как будто бы ее никогда и не было! Особенно в тех случаях, когда от такой реликвии никакого толка себе не получишь, всей стране — это еще может быть. Войско чужеземное ей не побьешь, злата не накачаешь, красоток не привадишь! Так и забываешь о великом волшебстве, даже силе божественной, если лежит она, никому не нужная…

— Что же за шкура эта такая? — спросил Нойдак, — Какого такого зверя волшебного?

— Не зверя, а овна заветного, златого, а на ней, на шкуре этой, письмена древними богами, что нашим богам дедами приходились, написаны… Письмена те счастье и богатство приносят, да не одному ее обладателю, а всей земле, где шкура та хранится, — объяснил Сухмат.

— Письмена? — Нойдак живо заинтересовался, — А на каком языке, какой грамоты? Латинской? Греческой? Али рунической? — Хоть Нойдак читать-писать так и не научился, уж чего-чего, а названий от Черного Прынца он понахватался!

— Руны там, верно, потому как и называли эту шкурку Златым Руном, — подсказал Рахта.

— Истории той больше двух тысяч лет уже, — настроился на новую сказку Сухмат, — собрались как-то богатыри земли греческой… Трудно, конечно, поверить, что среди греков богатыри водятся, хлипкие они сейчас, это верно…

— Ничего, ты, кажись, им породу подправил, — усмехнулся Рахта.

— Но те богатыри греческие древние были родом своим русы, и только еще в землю грецкую пришли, и породы еще не спортили, — как бы оправдываясь за «греческих богатырей», пояснил Сухмат.

— А я так слышал, что «богатырями не рождаются», — встрял Нойдак.

— Это не в том смысле, в котором… — Сухмат сбился, — Это говорят, когда хотят сказать, что воином, ну, воякой таким опытным, умелым не рождаются, это все научиться надо… А в смысле силы — тут и дело врожденное зело важно!

— Да, я слышал немало сказов про то, как в детстве богатыри уже сильными бывали. Черный Прынц сказывал историю про одного богатыря заморского, так он в детстве…

— Что тебе богатыри заморские, вот Рахта рядом сидит! — насмешливо перебил ведуна Сухматий.

— А что Рахта?

— А тебе что, ни разу не рассказывали, как Рахту дитем в печку саживали?

— Нет, этой сказки я не слышал, — удивился Нойдак.

— То не сказка — ложь да кривда, то святая правда!

— Слушай, братишка, — перебил в свою очередь Сухмата Рахта, — зачем это все всем рассказывать?

— Мне тоже интересно, — сказала Полинушка, — расскажи, что за история с тобой такая дитем была!

— Не, я не хочу рассказывать, — помотал головой богатырь, — а Сухмат возьмется — так приврет!

— Я никогда не вру! И не выдумываю! — рассердился Сухмат, потом хитро усмехнулся, — Разве что приукрашиваю…

— Ну и приукрась! — разрешила Полина.

— Пока дите малое, оно дите еще, даже и без имени настоящего, — начал рассказ Сухмат, — а потом, когда дите подрастает, пора ему имя получить, да человеком стать приходит. Вот и пришла такая пора для маленького мальчонки, которого сейчас все Рахтой зовут. Годами-то он мал был, но на голову выше своих сверстников, а руки да ноги — ну, как у взрослого, если не толще… Так, по крайней мере, сказывали!

— Это кто ж тебе такое сказывал? — ехидно осведомился Рахта.

— Знающие люди! — парировал Сухмат и продолжил, — У разных племен посвящение по разному проходит, вот Илья-богатырь, к примеру сказывал…

— Ты про Рахту давай, — напомнила Полина.

— В том роду-племени, откель Рахта к нам появился-заявился, обычай был не прост, испытание — немалое… Бывало, и не возвращались дети обратно. Что же — судьба!

— Как не возвращались? — удивился Нойдак, — У моего племени, кто испытания кровавого не выдерживал, от боли кричал, того еще на год ребенком считали, а следующей весной — повторяли. И не бывало, чтобы второй раз кто опозорился!

— Боль вытерпеть, не закричать — дело не хитрое, — сказал Рахта, — разве ж это испытание?

— Да ты продолжай, продолжай…

— Так вот, пришел маленькому Рахте срок, — начал сказывать Сухмат, — говорят ему отец с матерью:

— Иди в лес густой, по тропинке, прямо и прямо, потом увидишь дуб большой, одинокий, а от него тропинку влево идущую, слабую, не протоптанную… Иди по ней вперед, пока не увидишь избушку престранную. Чего не увидишь, ничего не бойся! А в избушке той поклонись старой женщине. Спросит баушка, зачем пришел. Ответь — за именем! А потом делай все, что тебе старая женщина велит, во всем слушайся!

Пошел маленький Рахта в лес, идет, идет, вот и места незнакомые начались, сплошная чаща, да и тропинка все уже и уже… А вот и полянка. Вот и дуб посередине. А у дуба того столетнего дорожка раздваивается, направо — тропинка как тропинка, а налево, куда идти наказали — слабенькая совсем, почти и не протоптанная. Пошел мальчик налево, идет себе и идет, тихо в лесу, даже птицы петь перестали. Вдруг навстречу Рахте старичок-лесовичок.