Анастасия Вихарева - Повернуть судьбу вспять

— Что, что… А мужик уже другую бабу привел, у него тоже дите…

— По коню и стоило, — повторила Любка умно подсказанную мысль, как будто услышав ее из пространства. — Будешь как отчим или Нинкина мать, и на тебе будут ездить… А дед… в смысле, прадед? — усмехнулась Любка.

— К нему на другой день другая молодушка прибежала. Живая еще, можешь у нее спросить. Это бабушка Люды Трефиловой, которая с тобой в одном классе учится. С ней-то он недолго побыл. Уехал в другую деревню, когда мужик у нее пригрозил властям сдать. Мужик у нее коммунистом был, заведовал партячейкой, раскулачивал людей. С бабушкиной стороны прадеда твоего в Сибирь отправил.

— Да ты что-о?! — изумилась Любка.

— Там, Любка, страшная жизнь была. Люди с голоду умирали, а они ходили по деревне и посмеивались, да еще хвастались, чьим медом позавтракали. У меня еще один брат был, бабушка твоя его от коммуниста нагуляла, сватался он к ней, а прадед твой ни в какую. Перед родами закрыл в амбаре, и ни есть, ни пить не давал. Ребенок так с голоду и умер на глазах. Вот такой он был жестокий. С Дуней, сестрой ее, теткой моей, опять коммунисты позабавились. Она красивая была, коса в руку, статная, брови черные, вразлет… Может, ты в нее пошла? Так они ловили ее, тащили в кусты и насиловали. Специально, чтобы отца позлить. Бил он ее страшно. Она из дому сбежала. Нашли в лесу, по частям собирали, где рука, где нога, голову на дерево повесили. То ли белые, то ли зеленые, то ли красные… Никто и не признался. Недалеко нашли, где-то рядом убийцы живут. Много у людей всяких тайн за душой.

— Ужас! — Любка заслушалась рассказа матери и теперь как очнулась. — А как бабушка выжила? Как вы с дядей появились?

— Ну, как в Сибирь отца-то сослали, дом забрали… Там потом школа была. Зерно вывезли, пасеку колхозу передали, коров… она, когда на улице осталась, к Ивану, к деду твоему и пришла жить. Бил ее страшно, каждым куском попрекали. Они ж думали, богатая невеста им достанется, а она голая пришла. Гулял от нее. Мать у него перед войной умерла. Только после этого жизнь начала налаживаться. А тут война. Всю войну прошел, ни разу не ранили. А в самом конце попали в окружение. Полдня там были, вышли, а их сразу в лагеря. Выпустили в пятьдесят четвертом. На поселении новую семью завел.

Своего деда Любка видела. Он приезжал, когда она была еще маленькая. У нее как раз нарывала нога. Маленькое стеклышко ходило по ноге, и никто не знал, как его достать. И то в одном месте нарыв, то в другом. Дед, как только увидел ногу, вышел на улицу, набрал серы с поленьев, положил на тряпочку и подержал огнем, а когда сера стала мягкой, привязал к ноге. И буквально через пару часов нарыв лопнул и стеклышко вышло. Острое и маленькое.

Колдуном деда никто не считал, он был веселый, Любке показалось, даже добрый, но кое-что он знал, словно часть силы от прадеда передалась деду. Теперь он жил на Украине, писал иногда, но редко. В основном приходила открытка на праздник.

— Ну… — вдруг спохватилась Любка, вспомнив, что, если верить волшебникам, у нее колдовской крови, которая могла быть в матери, нет никакой. Если уж на то пошло, у нее даже человеческой не было. Вернее, была, и не сильно отличалась, но общих с кем-то предков она не имела. — Что это мы все о грустном, да о грустном. Новый год, а мы прошлое ворошим.

— Как с чертями-то жить?! Выводить надо! — тоже спохватилась мать.

— Как ты их выведешь, если они там, а ты здесь? — рассмеялась Любка.

— Святой водой, освятить надо избу-то…

— Мам, ну что за бред?! — не выдержала Любка, поморщившись. — Поведут как скотину на убой после воды-то! И глазами не дадут смотреть. Тебе будет казаться все хорошо, а на самом деле плохо. Они, вон, весь народ в крепостное рабство загнали, и радовался народ крепкой руке… Его и на кол сажали, и в яме гноили, и плетьми забивали, а народ еще больше Святого батюшку просил углы святой водой брызгать… Сдается мне, не живая она была, а мертвая… Я могу на них не смотреть, — успокоила она мать. — Это как в воду, в омут заглянуть. Надо хотеть увидеть, тогда только кажутся.

Мать ненадолго помолчала в задумчивости, но как будто успокоившись.

— Ты, наверное, придумываешь, — решила она. — Если они есть, то есть, если их нет, то нет. Вот зачем ты врешь?

Любка обиделась. Мать забиралась или на самый верх, или падала вниз. Никакой золотой середины.

— А как же я тогда песню спела? — подловила она ее.

— Ну… слышала где-то… Повеселее-то нет у них песен? — усмехнулась мать.

Любка пожала плечами, налила себе сока, взглянула на духов, которые тихонько переговаривались между собой, приготовившись с ними спеть еще раз.

Духи запели веселее — она подхватила.

За высокими горами на краю земли,

Опустилась птица вещая, поет до зари.

Пророчит она радость, беду и рутину,

И сладкую любовь ненависть-малину.

Ягода-малина ла-ла-ла,

Ты меня манила и звала,

От любви до ненависти шаг,

И снова в голове кавардак!

А Мишка плачет из-за Вовки и Вальки,

А Катька плачет из-за Вальки и Мишки,

А Любка плачет из-за Мишки и Катьки,

А Танька Ромке руку отдала.

Ла-ла-ла, любовь не игра,

Завертелась, закружилась юла,

И на танцах, ночкой темной,

Непременно будут темные дела!

Любка вдруг спохватилась, что поет что-то не то, схватившись руками за рот, искоса посматривая на мать. Заметила или нет?

— Ну-ка, ну-ка? Что еще за Мишка? — прищурилась мать, будто застукала ее с парнем.

— Мам, ну ты чего? Это ж просто песня! — обиженно проговорила Любка. — Для рифмы.

— Ты мне не темни! — пригрозила мать. — Возьму ремень, да так отхлещу! Добегаешься на танцы, принесешь в подоле! — мать возмущенно встала из-за стола, включила свет.

Волшебство как-то сразу ушло. Любка спохватилась, посматривая на часы. Вроде бы долго сидели, а по времени прошло немного. Дискотека уже должна была начаться.

— Ой, мне пора! Там скоро танцы без меня закончатся, — она затушила свечку.

— Долго не ходи, маленькая еще, — проскрипела мать, собирая со стола.

— Я недолго, — пообещала Любка, одеваясь. — Девочки пойдут домой и я с ними!

Танцы уже начались. Народу было много, но поменьше, чем перед закрытием клуба. Наташка провела ее в каморку, в которой раздевался директор клуба Роман Егорович, Виталька и те, кому они доверяли.

— Ты куда пропала? — начала выспрашивать Наташка, сначала пощупав ее, будто не поверила, что видит именно ее.

— Надо было кое-что сделать, днем не успела… Чтобы от матери не влетело, — соврала Любка, чтобы избежать объяснений. — А что, кто-то умер? Или подрались?