Вера Ковальчук - Младший конунг

Хельсингьяпорт она встретила почти с облегчением. Как оказалось, Орм был уже там. Он вышел встречать Хильдрид на самый берег, к границе прибоя, кивнул в знак приветствия и, как только она ступила на берег, тут же схватил за руку, потащил ее к Ятмунду, на совет.

— Ты мог бы с большей заботой и уважением отнестись к матери, — проворчал Альв.

— Не учи меня, старик! — огрызнулся Орм.

Гуннарсдоттер покосилась на своего побагровевшего от раздражения неизменного спутника. Седина в волосах, седина в бороде, мелкие морщины на задубевшем от ветра и соли лице. И вправду старик, у двадцатипятилетнего мужчины уже легко повернется язык назвать его так. Все верно, Альву идет шестой десяток. Годы уходят, как дыхание бриза, несущего аромат водорослей. Время... Время...

— Мало я тебя в детстве порола, — невозмутимо заметила она. Кто-то из викингов, поднимавших из воды и выносящих на берег драккары, стал хихикать. — Твой отец себе такого не позволял.

Ее сын надулся, но ничего не ответил. Ненадолго лицо его стало совсем мальчишеским, и женщине тоже захотелось рассмеяться — тому, насколько серьезно он воспринимает и упрек, и собственное достоинство взрослого мужчины и вождя. Ему еще предстояло научиться тому, что далеко не каждую мелочь надо отстаивать, а выбирать лишь главное, поскольку на все мелочи в мире не хватит целой жизни.

Ятмунд принял Хильдрид очень ласково, и уже без прежнего налета шутовства, которое порой проскальзывало в его речи. Он продолжал забываться и именовать Орма Олафом, но тот уже и не поправлял своего собеседника. Король Англии задал Гуннарсдоттер и ее сыну несколько вопросов, выслушал рассказ о договоре с Квараном, о долгой битве, длившейся почти от рассвета и до заката, а потом попросил Орма показать ему секиру Эйрика. Но тот лишь развел руками.

— У меня ее нет.

— Как так? Где же она?

— Я передал ее людям Эйрика. Я с ними встретился на южной границе Нортимбраланда. Схватки у нас не получилось, они пообещали, что не будут разбойничать, и я отдал им оружие Кровавой Секиры. Пусть передадут его сыновьям. У нас в Нордвегр так принято.

— Да? Жаль, жаль. Хотелось бы посмотреть.

— Почему ты меня не спросил? — не выдержала Хильдрид. Из опасения, что Ятмунд может понимать ее родной язык, она перешла на наречие финнов-квенов. — У меня свое мнение на этот счет.

Орм поморщился.

— Матушка, этот вопрос лучше отложить.

Он говорил на языке квенов с трудом, с запинками, очень коряво. Король Эадмунд, брат Этельстана, которого норманны неизменно именовали Адальстейном, смотрел на них обоих с легкой-легкой улыбкой, таящейся в глазах.

Он посмотрел на Гуннарсдоттер внимательно и даже участливо.

— Я помню, что ты хотела вернуться на родину, Вороново Крыло, — сказал он. — Твое желание все еще неизменно?

— Все еще, — остывая, подтвердила женщина.

— Очень жаль. Сказать по правде, очень жаль. Я слышал о тебе только самое лучшее, — он усмехнулся. — Я теперь понимаю, почему народ норманнов так страшен. Если у вас и женщины дерутся так смело, и так легко управляются с мужчинами... Ну, это шутка, конечно, но тебе, как предводителю отряда, я хочу отдать должное. И если бы ты все же решила остаться при моем дворе, уверяю тебя, жалеть тебе не пришлось бы. Я уже решил было отдать тебе Денло. Уверен, ты справилась бы с Областью датского права не хуже, чем со своим кораблем.

«Умно, — невольно подумала Хильдрид. — Поручить женщине из Нордвегр справляться со своими соотечественниками. Не получилось бы у меня — нашел бы другого, получилось бы — Денло оказался бы под властью Ятмунда, как короля, которому я принесла присягу».

Она покосилась на Орма. Тот слегка улыбался матери, но в его улыбке было столько же радости за нее, сколько и собственного триумфа. Должно быть, именно он говорил с правителем о Денло и о матери. Может быть, даже намекнул, что она подумывает принять христианство.

Но, несмотря на внешнюю заманчивость предложения, она покачала головой.

— Нет, конунг. Мне приятно это слышать, и посул, конечно, заманчивый. Но я, начав служить Хакону, уж лучше буду продолжать. Метаться из стороны в сторону не слишком-то достойно. Да и по Трандхейму, честно говоря, скучаю. Родная земля — это родная земля. Я не сомневаюсь, что ты, конунг, исполнишь данное слово и отпустишь меня. Я в свою очередь исполню слово, данное твоему старшему брату, и стану дальше помогать его воспитаннику, — женщина искоса взглянула на сына и покачала головой. — Раз уж так сложилась жизнь, я, должно быть, до самой смерти буду выполнять чьи-то поручения, — добавила она на квенском.

Нужно было дать своим воинам время оправиться от ран. Да и среди тех, кто не считал себя ее человеком, могли найтись викинги, желающие вернуться на родину. Теперь, когда возможность вернуться в Трандхейм оказалась на расстоянии вытянутой руки, она уже не торопилась — следила, чтоб всех ее воинов устроили с удобством, чтоб был лекарь и целебные травы, еда и питье, и лучшее молоко от английских коз.

На следующий день после прибытия в Хельсингьяпорт дочь Гуннара нашел хмурый Хольгер и, не говоря ни слова, поволок ее на стену замка. Во всем замке дозорные башни были, пожалуй, самым тихим местом — в любых других уголках жизнь так и кипела, поминутно кто-то куда-то бежал, кого-то куда-то звали, или с грохотом тащили мимо тяжелые предметы. Женщина поняла, что викинг хочет с ней поговорить наедине, поэтому не пыталась вырвать руку или выяснить, что, собственно, произошло.

У надвратной башни, откуда только что ушел дозорный — то ли есть, то ли по каким-то другим делам — он прижал ее к стенке и строго спросил:

— Как зовут женщину, с которой Торстейн здесь жил? Я слышал, она ждет ребенка?

— Уже на сносях, — ответила Хильдрид, отталкивая его. — Прекрати, или я решу, что ты меня домогаешься.

— Как ее зовут?

— Эльфрид.

— Ты знаешь, где она сейчас?

— На кухне. Либо капусту режет, либо фасоль перебирает... Да пусти же ты меня, болван! Чего ты прижимаешься?

— Веди меня.

— Куда?

— На поварню.

— Да что ты такой злой?

— Сейчас узнаешь, — хмуро ответил он.

Заинтригованная Хильдрид повела викинга вниз по каменной лестнице, а потом на поварню. Эльфрид, рыженькая веснушчатая девчонка, работала на кухне, Гуннарсдоттер наведалась к ней в первый же день после прибытия, полюбовалась на ее огромный живот и настрого велела главной поварихе, чтоб беременную не обижали. Девушка, беременная от Торстейна, была рабыней, но, судя по виду, не голодала и не страдала, одета была хорошо, смотрела весело. И теперь, когда на пороге появилась женщина-ярл, Эльфрид с интересом посмотрела на нее и охотно встала — несмотря на огромный живот, она была довольно подвижна.